Шкрябня

Wed, 25 Nov 2009 18:57:50 GMT

Здравствуйте вам в позднюю осень (голос такой глухой, слабый, как из-под плиты).
А нет ли у кого аутентичных примеров, как китайцы/японцы/корейцы говорят или пишут по-русски? С характерными ошибками? Чем объемнее, тем лучше. Не стилизации, не машинный перевод, как в пресловутых китайских инструкциях, а именно живой говорок.

Sun, 02 Aug 2009 03:15:31 GMT

Здравствуй, зеленый мир!
Докладываю: закончил и сдал перевод "Боливийского дневника" Че Гевары.
Книга, конечно, поучительная и даже необходимая во всей этой мозаике. Хорошо, что она выходит. Отрадно, что через мои глаза. Но документальные тексты я отныне переводить зарекаюсь. Пускай кто-нибудь другой.
Единственное, что меня с этой работой примирило, так это объемное и совершенной чумовое по напору предисловие Фиделя Кастро. Ну и свобода, конечно, ибо исходный испанский текст отстиран через английский перевод, в силу чего вопрос о ститистическом соостветствии оригиналу снимается за недоступностью последнего, и остается лишь вопрос о выборе подходящего стиля. Не то чтобы это было так уж важно для нехудожественной книги, но тем не менее, свобода есть свобода.
Такие дела.

Mon, 23 Feb 2009 13:56:26 GMT

От неожиданности и страха прохватывает понос, да.

Вы, говорит, не знаете, а я знаю. И с удовольствием, говорит, расскажу.

gardening leave

Sat, 14 Feb 2009 21:15:40 GMT

Давеча пил пиво с бывшим коллегой – крайне поучительно для себя.
Этот коллега в юности был актером, затем ушел в финансисты. Занялся, как говорится, любимым делом. Преуспел весьма. Какое-то время работал консультантом у наших шведов, получал баснословные гонорары, однако долго не задержался, перешел в другую контору, сидящую ближе к денежному потоку – там его ушлости нашлось лучшее применение. Через пару месяцев, впрочем, ушел и от них.
И вот вкатывается в бар этот колобок – и я вижу, что рожа у него буквально лоснится тем особенным жиром буржуйского преуспеяния, ради которого корпоративные овечки, при раздаче не получившие семей с деньгами, готовы и спину гнуть, и унижаться безмерно, и в очень смрадные глубины греха заглядывать.
Начинаем общаться. Выясняется, что фирма, откуда он ушел, посадила его на gardening leave (отпуск садовника). Это очень интересный расклад. Это значит: бывшие хозяева человеку платят, чтобы он НЕ РАБОТАЛ! Начисляют ему каждый месяц зарплату, чтобы сидел дома и занимался, типа, садоводством (отсюда термин gardening). Они прикинули, что им это обойдется дешевле, чем если он будет работать на конкурентов.
Вот это, я понимаю, корпоративная собака на сене!
Мужик говорит, с самого начала на нечто подобное рассчитывал: поработать пару месяцев, показать, какой ты крутой, потом шантажировать, что уйдешь к конкурентам.
На пять лет заключили с ним контракт. А что еще оставалось?
Я его предупредил севшим от зависти голосом: осторожнее, доиграешься. Потому что когда тебе начинают платить, чтобы ты ничего не делал – это, практически, самый высокий уровень профессионализма. Выше только смерть. Если твоя крутизна вырастет еще хоть на миллиметр, тебя просто застрелят, чтобы упростить картину мира.
В менее разожравшихся частях света, наверное, сразу бы застрелили.
Я потом полтора дня об этом думал, с какой-то ожесточенной классовой грустью. Надо же: gardening leave! Чего только не бывает, каких только огурцов.

Mon, 09 Feb 2009 21:44:34 GMT

Кстати, о снобизме творческих работников. Сейчас время налогов, везде крутится ролик – простой, но очень характерный.

Молодой человек непонятно зачем попадает в лавку "Тысяча мелочей" – такое вот начало. Влетает через стеклянные двери, видимо, чтобы укрыться от непогоды: худенький юноша, изможденный капитализмом, совестью и последствиями опрометчивых поступков. Влетает – и попадает в сон, в навь, в морок рекламы, потому что живых в магазинчике никого, а сидят три демона, исполненные, на первый взгляд, равнодушия и скуки, хотя на самом деле, конечно, западня специально подстроена, и ждут определенного клиента.

Стеклянная дверь закрывается, отсекая уличные шумы. Под потолком в паутине звенит муха.

Зовут демонов Эндрю Джексон, Улисс Грант и Бенджамин Франклин.

Зеленоватые лица, знакомые каждому школьнику, спроецированы умелыми руками аниматоров на трехмерные электронные болванки – и практически неподвижны. Мимика на уровне "Южного парка": шевелятся только губы, более-менее в такт словам. Одежда абсолютно не привлекает внимания (этот момент тоже отработан профессионально).

Демоны лениво разводят молодого человека на известную сделку. Фасадный предмет сделки – некая налоговая услуга, фасадная цена – пожизненная привязка к провайдеру услуги, то есть место одного из рабов-подсосышей у Хозяина под членом (Эндрю Джексон игриво называет это "подпиской").

Демонам скучно: сомнений в успехе никаких, забавляются, как три кота с мышью. Озабочены больше тем, чтобы друг друга подколоть. Пускают цеховые шуточки с неуловимой для посторонних солью, роняют мутные намеки на эпизоды прошлых сделок, - все это совершенно непонятно и молодому человеку, и большинству зрителей, и заказчику, подозреваю, тоже, иначе бы не видать нам этого клипа.

Молодой человек держится хватом, не показывает испуга, хотя у самого внутри всё смерзлось; даже торгуется по мелочам. Ему бы с еще порога перекреститься и бежать, а сейчас уже поздно: ввзязали в чуждую игру, как в болото, убедили в невыносимости штрафов и сладости бонусов, и давай, препирайся с тремя наперсточниками из-за придуманных ими же правил, good luck.

Демоны жуткими пассами возжигают вокруг юноши миражи его непутевой судьбы: ядовитую жену с рыхлыми икрами и дорогущим, никому не нужным педикюром "спелая вишня" на крестьянских ногтях, дочь-диатезницу в окружении бужруй-пиявок, продающих защиту от жизни, начальника, оснащенного роскошной плешью, обесстыженного дожностью, безжалостного, как апперкот, и наконец, ненавистный дом-кровосос, апофеоз мещанского счастья в кредит на тридцать лет, чтобы уж никуда не рыпнулся из-под плешивого босса, похожего на член.

И молодой человек с ужасом осознает, что попался не на пороге, а гораздо раньше, когда от него еще ничего не зависело, то есть совсем уже несправедливо, а демоны сейчас показывают ему зеленые рожи, потому что рядиться более ни к чему, клиент завяз, вероятость срыва близка к нулю.

"Если еще троих приведешь, то первые первый взнос возвращаем," – втолковывает Улисс Грант.

"Да," – соглашается юноша, как сомнамбула.

"А членство сделаем платиновое, на пятнадцать лет, иначе инициализацию придется оплачивать."

"Да..."

"Ну и вот без этого не обойтись!" – Бенджамин Франклин протягивает юноше пакет сувенирных члеников-ледецов за $19.99, привычно отрабатывая концовку со спасением лица и прочей психологией.

"НЕТ!!! – послушно взрывается клиент. – Ишь, чего задумали, ухари! Леденцы! Впаривают, понимаешь, всякую гнусь! Отказываюсь от ваших леденцов! В рожу, зелень! В задницу себе засунь!..."

Демоны скромно молчат, давая вылететь пару.

В углу под потолком возмущенно звенит муха с полупереваренными внутренностями.

особо опасен

Fri, 18 Jul 2008 19:15:11 GMT

Если в какое-нибудь людное место долго не заходишь, а потом вдруг появляешься, потому что, скажем, кино посмотрел и хочешь поделиться радостью, то на пороге поневоле притормаживаешь, подбирая первую фразу. Варианты могут быть разные, в зависимости от темы визита: от нулевого (сразу переходишь к сути, словно и не было мертвых месяцев молчания; в этом случае, однако, суть должна быть достаточно весомой) до пафосно-эгоцентричного, мол, решил вернуться, аллё, минутку внимания, бла-бла.
В моем случае, наверное, подошла бы безличная форма приветствия, практикующаяся в деловой американской переписке – То whom it may concern. Непонятно, правда, как эту формулу перевести на русский язык, не потеряв совместимости с контекстом, однако попробуем: людное место, довольно резкий стиль общения, полифония разговоров, на пороге появляется мало кому знакомый блудный блоггер, который и раньше-то заходил через пень-колоду, а теперь вообще не заходит, и произносит... Что же он произносит? «Здрасьте, кому не похуй.» Что-нибудь в этом духе.

Так вот, кино. Wanted, или «Особо опасен». Я считаю, что это замечательное кино. Лучшее, что я посмотрел после Grindhouse. С чисто мидянинской виртуозностью обстебаны все сколько-нибудь значимые явления современного экшн-кинематографа, при этом стеб красивый и беззлобный, практически hommage, дань уважения. И реализация, то есть визуальный язык (аналог языка литературного) весьма и весьма на уровне, что крайне важно для столь деликатного жанра. Упаковка оммажа чрезвычайно плотна, без просветов между поклонами: «Матрица», «Бойцовский клуб», «Идентификация Борна», «Код да Винчи», «Миссия невыполнима», «Эквилибриум», восхитительная мясо-ножевая вставка из «Банд Нью-Йорка» », etc, etc, и наконец, апофеоз – тут я уже ржал в голос, похрюкивая и дрыгая ногами в воздухе, к неудовольствию нескольких впереди сидящих чудиков (зал был полупустым, постмодернизм у здеших бюргеров не в почете) – единоборство отца и сына, эпизод пятый, злодей удерживает летящего в пропасть героя: “I am your father...” Лукас отирает торт с лица.
Интересно, кого нужно за этот веселый балаган благодарить, сценаристов (их там трое) или Бекмамбетова? Наверное, в большей степени всё же сценаристов.
Интонация фильма тоже хороша: легкая, детская, восторженно-прищуренная, опять же чисто мидянинская, когда и кровища не страшна, и преувеличения не раздражают – это уже однозначно заслуга режиссера, молодец, не сфальшивил.
Надо будет почитать сценарй.

Очередная фигурка в коллекцию

Wed, 02 Jan 2008 20:54:58 GMT

Бывают бесспорно волнующие моменты. В самый, что называется, Новый год я получил неожиданный подарок: по телеэкранам страны прогремел (то есть объективно, конечно, не прогремел, а протанцовал на цыпочках, но фильтр у меня так настроен, что субъективно – практически прогремел) новый клип моего старого знакомого, автора шедевров про ножницы, стариков в ваннах и проч., человека, имени которого я, пожалуй, никогда не узнаю, ибо рекламный креатив художнику не принадлежит, а принадлежит заказчику; однако стиль важнее любой подписи, ведь недаром в искусстве так востребованы всякого рода псевдонимы, коллективное авторство, виртуалы и прочие расширители личности.
Маэстро опять оказался на высоте. С первых же кадров у зрителя запирает дыхание, под побелевшими пальцами ног скрипят половицы, и радостный ребенок в груди начинает стучать в барабан. По улицам предрассветного американского городка сосредоточенно бегут сонные жители. В руках у них необъяснимые, дикие предметы: тазы, кастрюли, зеркала. Особенно много зеркал. Характер толпы обозначен пунктиром, парой-тройкой колоритных фигур: крепкий толстяк, вооруженный бейсбольной битой; кудрявая блондинка с самодельным плакатиком "ПРОЧЬ!"; простые парни в темных очках, дружно влекущие громоздкое трюмо. Одеты все неряшливо, преимущественно в пижамы. Лица заспанные, решительные, с легким оттенком паники. Движение смотнировано с той скупой безукоризненностью, которую зритель, посмотревший клип с ножницами, не спутает уже ни с чем. С птичьего полета дается панорама – людские потоки стекаются к поросшему травой берегу. Над рекой занимается рассвет. Заспанные горожане суматошно формируют на берегу некое подобие защитного строя: впереди юноши в темных очках, размахивающие рогатками и карманными зеркалами, за ними шеренга женщин со щитами начищенных кастрюль, потом главные силы, пожилые мужики с выкорчеванными из стен зеркальными гарнитурами. Ополчение смотрится нелепо и обреченно. Понятно, что добром это не кончится, понятно, что перед нами вот-вот разыграется трагедия в чисто американском духе, когда на битву с чудовищем трогательно выступает близорукий Джонни. Решительно не понятно одно: что же нам будут рекламировать?
Пауза, затишье, на заспанных скулах играют желваки. И вот – рассвет! Ослепительный огонь выжигает брешь над горизонтом. Лучи бьют в начищенную сталь. Крики, суматоха, смешение рядов. Количество света на экране возрастает лавинообразно. Горожане, превращенные солнцем в плоские призраки, драпают, роняя зеркала.
У зрителя в голове творится неменьшая сумятица. Приходит на ум манихейство, гулкими голосами комиссарят его популяризаторы: перед кем-то пробегает Сорокин со льдом, кому-то вспоминается пелевинский свет, что ворвется и забудет нас навсегда, кто-то думает о голливудских вампирах. Огромная страна в едином порыве, затаив дыхание, всматривается в слепящие экраны, пытаясь понять: что олицетворяет собой безжалостный рассвет? почему бедные люди противопоставляют ему дурацкие зеркала и темные очки? И самое главное: что же нам, в конце концов, предложат купить?
Разгадка приходит буднично и неумолимо, скромной надписью темным по светлому: "www.monster.com. Зачем сражаться с понедельником?"
Для справки: "Монстр", он же monster.com, – это одна из крупнейших в Америке витруальных бирж труда. Наверное, каждый, кто когда-либо искал работу в Новом Свете, прошел через этот сайт и хорошо представляет себе его липкие методы. "Монстр" и подобные ему монстры, занимающиеся трудоустройством, не просто знакомят нас с вакансиями. Они мягко, но назойливо продавливают в нашу душу рабскую модель, на которой зиждется зиккурат западной экономики: постоянная работа на износ – это основа счастья. Только продавшись смолоду корпорациям, только впахивая на них до дрожи, до самозабвения, человек обретает защиту, опору и смысл. Только так можно обеспечить стабильное жалование, без которого не погасишь кредиты, без которых не купишь дом, машину и прочую бижутерию, без которой ты не человек.
"А тем, кто не хочет бежать по этому кругу, – добавляет автор клипа с горечью в голосе, – уготована участь унылых изгоев, пытающихся зеркалами и рогатками отсрочить яростный восход Нового Понедельника".

рекламное

Sat, 27 Oct 2007 17:03:19 GMT

Если изо дня в день заниматься нудным окормлением потребительских масс, то поневоле станешь их презирать и весьма жестоко над ними подтрунивать. Отрастет профессиональная культурка – с жаргоном, с циничными ритуалами, – и презрение к целевой аудитории в конце концов просочится в твой рекламный продукт. Американские клипмейкеры, кажется, уже перешагнули эту черту. Начинают уже показывать зубки. Вострые игольчатые зубки. Свежий ролик, например, выброшенный на "Семейный" канал, заставляет задуматься об их мечте, об абсолютном "пуше", который ad push. На быстрый взгляд в ролике ничего особенного, классический образчик аппеляции к ценностям среднего класса. Сперва дается панорамка – полуденная сабёрбия, сонный потребительский свинарник. Одинаковые дома, стриженые лужайки, чистота, безлюдье. Картинка подслащена диффузионным фильтром. К щебету птиц по нарастающей примешиваются звуки трусцы: пыхтение, ритмичный топот. Появляется сама бегунья – аккуратная девушка, сразу видно, что из местных. Обтяжные лосины, яркие кроссовки, в руке бутылка воды. Волосы забраны в конский хвостик. В глазах сияет крепкая, с легкой примесью истерики, самоуверенность потомственного шоппера в расцвете сил – выражение, которое не спутаешь ни с чем: прекрасно знаю, чего хочу, осведомлена о своих гражданских правах, и не смейте вызывать у меня чувство вины! Девица, по-видимому, возвращается домой. Перетоптавшись на перекрестке, она пересекает улицу – и тут начинается самое интересное. Прямиком, не сбавляя оборотов, девица врубается в припаркованную у обочины машину: бумс! Мягкий шлепок, отличная работа каскадера. Тело очень жизненно сползает на асфальт. За кадром бархатный голос: "Настанет день, и мы предложим вам автомобиль, который вы не сможете игнорировать." Начинаешь смутно понимать, что предметом рекламы является, собственно, машина, о которую ударилась бегунья. Возникают вопросы – справедливые, будоражащие ум вопросы. Почему смакуется брутальность инцидента? Зачем издевательский тон? Зачем явная отсылка к дону Корлеоне с его предложениями, от которых невозможно отказаться? Почему крупный план логотипа сменяется столь же крупным планом бегуньи, причем растерянность у нее на лице написана запредельная, на грани паники, как у павловской собаки, которая пускает слюни на выпавшую через горловой штуцер еду? Почему, наконец, девушка не заметила машины, объясните кто-нибудь на пальцах, как будто я дебил? Ответы тоже возникают, однако сформулированы они, в отличие от вопросов, не вербально, а как бы вперемешку: алые пятна ярости, сцепленные матерными перетяжками. На последний вопрос, впрочем, находится вполне осмысленный ответ. Окружающие девушку объекты – это не сами вещи, а их реклама, на которую девушка, как ей наивно кажется, выработала иммунитет. А жесткое столкновение с машиной – это пресловутый "пуш", то есть принудительное оповещение, о котором так жадно мечтают маркетологи всего мира. И получается, что ролик посвящен не автомобилю, а грядущему способу его рекламы – прямо в рожу... Меж тем на экране уже прошла обязательная информация о скидках и телефонных номерах, однако клип на этом не заканчивается. Вновь проступает подслащенная картинка – девушка уже пришла в себя. Смотрите: она с трудом поднимается, мотает головой – и с упрямством навозной мухи напрыгивает опять на машину! Бу-пумц... Отказывается верить, стало быть. "Ну-ну", - веселятся рекламщики, показывая вострые игольчатые зубки.

путевые записки четыре

Mon, 15 Oct 2007 19:31:39 GMT

Борясь со страхом, все громко и весело заговорили. Бедные маленькие люди! Я сейчас легко мог представить с высоты птичьего полета огромную ночь, неотвратимо обнимающую мир, бескрайний черный лес по обе стороны реки и наши слабые звонкие голоса, бессильно затухающие в этом безбрежном пространстве. Природа строго и молчаливо смотрела на своих неразумных детей сквозь дремучие ресницы вековых елей. Старшой отец храбрился больше всех. Отобрав у Боцмаря пищаль, он вскочил с Ковчега на лежащую сосну и, оказавшись прямо над медведем, совершил ритуальный танец воинственных индейцев и даже стрельнул в огромную тушу куском пластилина.
Тем временем мы отгребли слегка назад и выбрались на топкую отмель. Нужно было как-то пробиваться. Быстро темнело, становилось прохладно. Сначала мы принялись было дергать скрещенные сосны, но узловатые корни крепко держались за глинистый берег. Мы смогли только раскачать медвежью тушу, которая в ответ на наши потуги грузно хлюпала, то исчезая под водой, то выныривая во всем своем облезлом великолепии. Затем кто-то заметил, что Ковчег можно перенести через отмель в том месте, где она соединялась с берегом узким перешейком. Нужно было только очистить путь от сухостоя. Я и Мать Настоятельница схватились за топоры - мы одни были в сапогах - и, утопая в черной грязи, принялись крушить сухие стебли. Старшой отец пошел на разведку вдоль берега. Боцмарь, разогревшийся было при раскачивании медведя, опять оцепенел, и дочь Елена как могла старалась приласкать его.
Наконец, путь был свободен. Вернувшийся разведчик сообщил, что впереди за поворотом нас поджидает новый завал, который тоже придется обносить. И опять мы с Матерью, взяв топоры, пошли выбирать место для переноски. Наметив путь, мы решили, что Мать вернется к медведю нести Ковчег, а я буду рубить мешающие деревья. Я остался один. Вокруг сгущалась ночь, и чтобы отогнать пришедшую тоску, я стал ожесточенно махать топором.
Когда дорога была уже практически чиста, ко мне, треща ветками, пришел Старшой отец. Он был грязен и задумчив, в зубах у него дымила желтым дымом самокрутка. Щурясь от злого самосада, он сообщил, что Ковчег перетащен и плывет сейчас сюда. Странное дело - я вдруг почувствовал необъяснимое расположение и любовь к этой диковатой фигуре. Минуту мы смотрели друг другу в глаза. Все было понятно без слов. В глубине его широких зрачков сквозь серые шторы тоски и усталости дьявольским огнем горела темная радость - то радовалась крупная старшовская душа. Надо сказать, его большая мечущаяся фигура всегда притягивала мое пристальное внимание, и я с интересом следил за прихотливой игрой могучих течений его страстей под спокойной гладью мускулистого торса. Пытаясь втиснуть свою неуклюжую многомерную душу в наш простенький трехмерный мир, он поворачивал ее то одним, то другим боком, бросаясь с головой в самые разные занятия и, повинуясь внезапным порывам, совершал иногда чудные поступки, вызывая этим снисходительный смех окружающих. Но за смехом этим скрывалась зависть к его сильной натуре, привыкшей делать лишь то, что хочется…
Из-за поворота показался Ковчег. Он двигался бесшумно, словно призрак. Хрипло дыша и обмениваясь скупыми фразами, мы поволокли его по расчищенному пути – и столкнули в чистую воду. Было уже совсем темно. Усевшись вновь на привычные места, мы заскользили вперед мимо черных лесистых берегов.
Впереди появилось еще одно упавшее бревно. К счастью, оно не закрывало полностью реку, и мы смогли его обойти. Проплывая мимо торчащих сучьев, мы заметили большую стеклянную бутыль бурого цвета, неведомо как сюда попавшую. Старшой отец стал настаивать, чтобы мы ее подобрали. Это было безумное желание, но никто не имел уже сил спорить, а я даже помог ему выудить зловещую посудину. Мы поплыли дальше.
Теперь уже никто не сомневался в том, что придется ночевать. Над головой горели звезды. На западе небо еще не успело остыть и тускло светилось непередаваемым зеленым огнем. Мы вглядывались в темноту в поисках места для стоянки. Внезапно на левом берегу показалось свободное от леса пространство. К воде подступал высокий крутой бугор, над которым шевелилась в небе большая белая звезда. Дальше по течению виднелся деревянный мост. Вода монотонно журчала, пробегая между его опорами. Облитые белым светом звезды, мы плыли прямо на бугор. Когда до него остался какой-нибудь метр, я вдруг встрепенулся, соскочил окарячь на сушу и притянул Ковчег к берегу. Все продолжали сидеть неподвижно, словно мертвецы. Старик Боцман, впрочем, действительно был уже не жилец. Через некоторое время Старшой отец зашевелился и тяжело вылез на берег. Он обнял меня и прошептал: "Ты спас нас, Базилио, ты спас нас..." Мы замерли, слившись в крепком объятии.
Постепенно все выбрались на дикую землю. Любовь к жизни взяла верх, и оцепенение отступило. Даже полумертвый старик выполз из Ковчега и хныкающим голосом умолял нас развести костер. На него никто не обращал внимания. Мы вытащили вещи и принялись собирать сучья для огня. Все действия казались простыми и привычными. Стояла тихая звездная ночь. Мы тоже вели себя тихо и двигались слегка заторможено, устав от безумного вечера, что не помешало нам, однако, успешно разбить лагерь.
Спустя короткое время на высоком, покрытом застаревшим снегом берегу уже качался яркий оранжевый костер, а рядом стояла наша верная палатка. Дочь Елена без лишних слов готовила пищу, а Боцмарь - тоже без лишних слов - открывал припасенную бутыль. Старик заметно отошел, оттаял рядом с жарким огнем. Он уже успел соорудить диковинную сушилку для своих намокших вещей, и теперь стоянка наша напоминала цыганский табор. Свои видавшие виды древние ботинки этот нетерпеливый чудак поставил прямо в огонь и с умилением наблюдал теперь, наливая спирт в железную кружку, как они испускают клубы розового пара.
Я почувствовал вдруг, что не хочу пить и, когда до меня дошла очередь, украдкой вылил огненную воду на землю и, делая вид что пью, поднес к губам пустую кружку, чтобы избежать лишних вопросов. Ночь была сильна и спокойна. В небе шевелились чудовищные звезды. Лес и река, написанные природой в два цвета - черный и серебристый - потрясали непривычный взгляд сильнее самой неистовой радуги. Нет, в этот час душа моя не нуждалась в спирте! Что-то изменилось во мне: я просто работал всеми органами чувств - без слов, без мыслей, без эмоций. Я был как дерево, как застывший тушкан в заветренной ковыльной степи, как древний иссохший кочевник. Облетевшая шелуха цивилизации кружилась над костром вместе с золой и красными искрами. Я вдруг понял, вернее, не понял, а почувствовал, что сейчас только начинается мой поход.
Тем временем братья мои, хлебнув жгучей жидкости, блаженно откинулись и обратили к небу бледные лица. Костер стал пригибаться к земле, и я решил, что пора сходить за ветками. Лес в этой местности по непонятной причине рос равномерными прямыми рядами и состоял из молодых сосен. Я пошел вглубь меж двух таких рядов, утопая в слежавшемся весеннем снегу. Здесь, под сенью темных веток, стоял непотревоженный движеньем наших тел синий ночной холод. На белесом снегу лежал кал дикого зверя. Мне стало неуютно и зябко. Я быстро наломал веток и пошел назад – туда, где сквозь черные стволы плясало веселое оранжевое пятнышко костра и громоздилась черная кляча Боцмаревой сушилки.
На стоянке ничего не изменилось. Мои спутники созерцали небо. Сильно пахло горелым тюленьим жиром. Я, морща нос, стал искать источник вони. И тут Боцмарь с истошным визгом вырвал из пламени свои горящие ботинки. Огонь изуродовал их почти до неузнаваемости, но выбора у старика не было. Остудив их в рыхлом снегу, он с кряхтением принялся обуваться, разбрасывая отваливающиеся куски горелой кожи.
Я уселся потихоньку у огня и стал глядеть в пламя, краем уха слушая причитания старика. Скоро, впрочем, стихли и они. Делать было нечего. Мы стали готовиться ко сну. На этот раз снаружи решено было оставить Боцмаря - ему все равно надо было следить за своей сушилкой. Остальные забились в палатку.
Я лежал в темноте, стиснутый с одной стороны мягким боком дочери Елены, а с другой - многочисленными локтями и коленками костлявой Матери Настоятельницы, и чувствовал, что во мне поднимается неодолимое желание произносить пошлые шутки. Старшой отец, прижатый к стенке палатки другим мягким боком дочери Елены, испытывал, судя по всему, такое же желание. Он покряхтел, заворочался и произнес сексуально-древесную глупость. Я ответил ему в тон. И поехало. В нас словно вселился бес: скользкие намеки сыпались как из ведра. Дочь Елена отреагировала более чем странно. Отбросив монашескую чопорность, она заливисто смеялась в ответ на сальные шутки грудным развратным смехом, как смеется блудница, которую тискает у забора подвыпившая компания. Аскетичная Мать презрительно сопела и не вмешивалась в разговор. Сказать по правде, я поначалу тоже был несколько удивлен греховными повадками Елены, но потом понял, что добрая дева ощутила своей отзывчивой душой, что веселый женский смех - как раз то, чего так остро не хватает ее усталым спутникам в этом забытом богом уголке вселенной. И верно: засыпая после такого разговора, я чувствовал себя гораздо более живым и спокойным, чем давеча. Сон слетел к нам мгновенно, до рассвета обняв наши тела пушистыми сильными лапами. Лишь старый Боцмарь в ночи не смыкал глаз и встретил белое утро подле черной сушилки.
Я пробудился, когда солнце стояло уже высоко, и высунул сонную голову из палатки. Небо было свежим и голубым. В душе тихонько пела радость. По нашему бугру на пожухлой траве белыми пятнами лежал нестрашный весенний снег. Мать самозабвенно спала поперек палатки, словно окостеневший труп. Картина Боцмаря “Мы с сушилкой” прекрасно вписывалась в полотно общего мира и пробуждения. По лесу, ломая елки, носился розовый Старшой отец. Река дымилась густым белым паром. Вокруг стрекотали дятлы. Я спустился к воде. Наш Ковчег, помятый и загаженный, лежал, опершись плечом на топкий берег и явно напрашивался на генеральную уборку. Палуба была пуста - все вещи были снесены на сушу, не считая вчерашней бутылки. Я вспомнил, как завораживало давеча глаз это жуткое сочетание трех цветов - серого вечернего света, черной палубы Ковчега и бурого стекла бутылки. Сейчас, утром, очарование исчезло.
Невесть откуда появилась дочь Елена и принялась тихонько возиться в своем мешке. Я вспомнил ее вчерашнее поведение и как-то по-новому, другими глазами взглянул на нее. Вообще говоря, с самого начала нашего паломничества интересная фигура этого доброго, ладно скроенного существа постоянно притягивала мое пристальное внимание. История ее включения в состав нашего грубого мужского отряда была забавной и интригующей; идея исходила от Старшого отца. Мать, Климук и Боцмарь до последнего момента даже не догадывались о его намерениях. А между тем мысль эта - о вовлечении другого пола в наши искания - давно уже запала Старшому отцу в голову, и не раз рисовал он нам, мечтательно облизываясь, аппетитные картины совместного походного житья-бытья, когда сиживали мы, бывало, в холодной ночи вокруг гаснущего костра во времена наших прошлых странствий. И вот грезы его, наконец, осуществились. И что же? Все вышло не так, но нисколько не хуже, как оно и выходит обычно в жизни. И сейчас уже нельзя было представить жизнь нашей пестрой команды без этого простого и чистого созданья. Я знал ее слишком недолго, чтобы проникнуть глубже в ее душу и проследить дальше в будущее ее загадочную судьбу, но того, что я знал, хватало уже, чтобы заключить: не раз еще сведет нас вместе провидение, и не раз еще будем мы доказывать сообща верность нашему странному богу.
За размышлениями я не заметил, как отошел уже весьма далеко от стоянки и приблизился к тому самому деревянному мосту, вид которого озадачил нас вчера ночью. Взойдя на него и перегнувшись через перила, я увидел, что тревоги наши были напрасны, и Ковчег легко сможет пройти в широкий просвет между сваями. Я вернулся. Мысли после крепкого сна плавали в голове лениво и заторможено.
На нашем бугре царило оживление. Старшой отец шумно подметал Ковчег мокрыми ветками. Дочь Елена и оттаявший Боцмарь складывали палатку. В золе пеклась картошка. Я стал было помогать им укладывать непослушное брезентовое полотнище, но тут Старшой отец сердито окликнул меня, и я присоединился к нему. Мы подмели палубу еловыми ветвями и помыли ее, поливая водой из оранжевой бутыли. Солнышко забиралось все выше, помытая черная палуба глянцево блестела в ярких лучах. Мы пошли к костру. Картошка уже испеклась, и мы принялись выхватывать ее из золы и кидать в рыхлый снег. Боцмарь и Елена, управившись с палаткой, присоединились тоже к нам.
Рядом материализовалась Мать, находившаяся до сих пор неизвестно где. В руке у нее была чарка с густой болотной жижей. Она сделала шумный глоток и довольно зажмурилась. Затем, хитровато улыбаясь, протянула чарку мне. Жижа воняла. Я заколебался.
-Пей, пей! - подбадривала она, - не отравишься. Это как томатный сок.
Я выпил. Жидкость оказалась и вправду съедобной....

1989

(Продолжения нет)

путевые записки три

Mon, 15 Oct 2007 14:36:04 GMT

Так или иначе, все дальнейшие невзгоды нашего плавания нам приходилось принимать уже впятером. Пока что, однако, ни о каких невзгодах не было и речи. Первая половина третьего дня прошла на редкость безмятежно. Солнце припекало совершенно по-летнему, и мы в блаженстве проводили время, загорая и созерцая строгие пейзажи поросших лесом диких берегов. Извилистая речка, как опытный экскурсовод, открывала нам за каждым поворотом новые красоты. Здесь, вдали от обжитых мест, мы казались себе первыми людьми на планете, и лишь говорящий ящик Боцмаря служил зыбкой связью с цивилизацией. Нежась в лучах солнца, мы лениво слушали рассказы о том, что происходит в мире: невозможность принять участие в обычной жизни придавала этой процедуре странную приятность.
Однако время шло, а запаха святости в воздухе не прибавлялось. Впрочем, нас это пока не сильно беспокоило. Солнце расплавило наши усталые тела, и только изредка кто-нибудь из сидящих на носу лениво шевелил веслом. Река сейчас уже сильно отличалась от той вертлявой лесной молодухи, в которую мы спустили впервые наш Ковчег. Теперь это была широкая, несуетливая баба-речка, оправдывающая полностью свое название. Редкому дереву-великану удавалось перегородить ее целиком. Но даже если и удавалось, мы легко могли теперь перетащить Ковчег через преграду. Около одного из таких завалов мы решили остановиться и отдохнуть.
Ковчег был привязан, керогаз раскочегарен, и мы возлегли, ожидая, пока дочь Елена сварит нам обед. В этом месте лес отступал от берега, образуя небольшую полянку, покрытую жухлой прошлогодней травой, и мы блаженно вытянулись на ней. Все трудности, казалось, были позади, а священная Клязьма, судя по времени, должна была появиться если не за следующим поворотом, то уж точно через один. Супчик быстро сготовился, и мы приступили к еде, радуясь в глубине души, что на одного едока стало меньше. В последнее время я стал замечать, что мои братья, очевидно вследствие моей болезни, стали относиться ко мне с любовью и жалостью. Что и говорить, чувство это было взаимным. Странное дело: моя тонзура и имя - отец Базилио - вызывали у них причудливые ассоциации. Братья теперь звали меня не иначе, как "Кот Базилио", к чему я относился без обиды и даже с какой-то странной радостью. Вот и теперь дочь Елена, питавшаяся с Матерью из другой миски, предложила мне свои объедки, и все умиленно смотрели, как я их с урчанием пожираю.
Пришла пора снова трогаться в путь. Мы не спеша погрузились и продолжили неторопливое скольжение. Обстановка вокруг оставалась неизменной на протяжении многих часов. Было удивительно тихо. Только шлепали время от времени с Ковчега в воду редкие капли, да с безумной частотой бились дятлы головой о деревья, разнося по округе сухой короткий треск. День горел в полную силу. Завалы вовсе перестали попадаться на пути, и потихоньку к нам начала подступать неизменная спутница большинства подобных предприятий - зеленая скука. Сжатые с обеих сторон дикими скалами первозданного леса, мы мечтали о просторе, о плавных линиях уходящих за горизонт лугов, о куполе неба над головой, о спокойном широком ветре. Но все так же змеилась в вышине ослепительно голубая узкая трещина, повторяя изгибы стиснутой лесом реки, и мы понемногу стали уже ворчать. Ну где, где же ты наконец, священная Клязьма? Когда покажешься ты нам за поворотом?
Шли часы, а ропот наш оставался без ответа. Чтобы скоротать время, мы затеяли варить чай, но климуцкий керогаз, лишившись своего хозяина, закапризничал и никак не хотел разгораться. Сотни раз приступали мы к нему со спичками, но он лишь пыхал бестолковым красным пламенем, изрыгая облака копоти. Я с остервенением взялся его чинить и долго копался в его нутре неловкими пальцами, перебирая тонкий механизм. Труды мои, как ни странно, имели положительный исход. Керогаз смилостивился и успокаивающе загудел приятным синим огнем, и мы тут же брякнули на него котел с водой. Я в изнеможении откинулся на спину. Небо потемнело. Приближался очередной вечер...
Горячий сладкий чай взбодрил нас, и вместе с другими чувствами в душах пробудилась тревога. Если в начале дня все были почти уверены в том, что к вечеру наш Ковчег торжественно войдет в Клязьму, то теперь гнусная перспектива еще одной ночевки на природе становилась все более реальной. Воздух стал слегка загустевать. Было тихо, как на кладбище. Мы напряженно глядели вперед. Вдруг в тишине раздался хриплый голос Старшого отца - чтобы разрядить обстановку, он начал рассказывать нам свое видение. Когда днем он лежал в расслаблении на дне Ковчега, ему вдруг причудилось, что на поросший яркими елками солнечный берег вышел из густого леса огромный медведь. Он был покрыт свалявшейся шерстью и засохшими корнями. На шее у него, гулко стукая в костлявую грудь, болталось деревянное распятие. Зверюга заметил Ковчег и, судорожно сглотнув слюну, сиганул на него с крутого берега, намереваясь пожрать его содержимое. Увы, долгие зимние месяцы без пищи не прошли даром - мишутка сильно похудел. Словно невесомая пушинка, перемахнул он далеко через беспечный Ковчег, не рассчитав силу своего прыжка, и с коротким всплеском скрылся навеки в тяжелой воде. Трагедия его непутевой жизни разыгралась столь стремительно, что ни один из нас, кроме Старшого отца, ничего не заметил. Да и тот лишь впоследствии осознал, сколь велика была грозящая нам опасность.
Что и говорить, нашего мрачного настроения его рассказ нисколько не развеял. Но вскоре нам пришлось на время забыть о его дивных глюках - впереди замаячил старый знакомый - завал. Подъехав ближе, мы увидели, что нам предстоит несложная, в общем-то, операция: река была перекрыта двумя упавшими соснами, одна из которых лежала вдоль течения, а другая поперек. Задача наша была в том, чтобы перетащить Ковчег, ставший теперь достаточно легким, через эту поперечную сосну. Все мы, кроме Старшого отца и Матери Настоятельницы, перебрались на продольное дерево, перетащив туда же мешки с нехитрым скарбом. Оттуда мы наблюдали, как два наших друга, встав на поперечную сосну по обе стороны Ковчега, приподнимают его и переваливают через преграду. Вдруг опора зашевелилась у нас под ногами. Видимо, усилия наших братьев разбередили эту конструкцию, лежавшую здесь годами, и теперь продольная сосна стронулась и поплыла вместе с нами, медленно вращаясь и погружаясь в воду.
Никто не успел вымолвить ни звука. От резкого толчка ноги мои разъехались, и я оседлал коварное дерево. Дочь Елена, держа в руках свой мешочек, смешно перебирала ногами по крутящемуся стволу, как цирковая девочка на шаре.
Старый Боцмарь перебрать ногами не успел. Раскрыв от ужаса глаза, не в силах как-либо вмешаться, мы смотрели, как отчаянно замолотил руками в воздухе неуклюжий старик, удерживая несколько мгновений свое тело под невероятным углом, как выстрелили вдруг вверх его ноги в огромных ботинках, и как упал он с плеском в реку словно большая жаба. Зеленые воды взметнулись вверх, смыкаясь над его головой. В ту же минуту движение нашего дерева прекратилось - оно зацепилось за что-то своей последней веткой. Все затихло. Мы со страхом и надеждой следили за темной гладью воды, начиная в душе уже прощаться с беднягой, как вдруг послышался новый всплеск, и неуязвимый Боцмарь взметнулся вверх из воды в ореоле брызг и зеленых водорослей. Я поспешно рванул его за руку, и мгновение спустя он уже стоял, тяжело дыша, на бревне, низвергая с себя потоки бурой воды. Спустя еще одно мгновение наш Ковчег, успевший преодолеть преграду, уже подрулил к нам, и мы поспешили перейти на него, оттолкнув ногой опасное дерево.
Бедный старый Боцмарь! Куда девались его бравый вид и благородная старческая осанка! Первым делом стащив с себя разбухшие штаны, он сидел теперь, нисколько не стесняясь, в одном исподнем, неловко подвернув огромные ступни, и дрожал всем телом словно большой уродливый цыпленок. Его волосы слиплись в мокрые сосульки, по лицу сбегали струи воды и старой океанской соли, въевшейся в кожу в былые времена. Под ним натекла уже лужа, наводящая на сравнение с описавшимся дебильным ребенком. Мы бестолково суетились вокруг, пытаясь как-то помочь, предлагая сухие вещи. Опасность действительно была нешуточная: приближалась ночь, становилось уже прохладно, и мы боялись простудить и угробить старика.
Когда к Боцмарю, наконец, вернулся дар речи, мы приступили к нему с расспросами. Лично меня больше всего интересовало, достиг ли он дна реки в своем падении. Но вместе с даром речи к старику вернулась и былая невозмутимость. Натягивая на себя кружевные чулки дочери Елены, он сообщал нам, что окунулся вовсе не потому, что не смог удержаться, а потому, что хотел облегчить тонущее бревно; что дна реки он в своем падении не достиг, хотя и пытался, чем и объясняется столь долгое его отсутствие на поверхности; что, вообще говоря, падение это - пустяки; вот, помнится, свалившись по пьяному делу за борт "Челюскина"....
Но тут грубая реальность суровой рукой заткнула рот болтливому старику. Река, казалось, мстила нам за долгие мили спокойного плавания. Впереди в сгущающейся вечерней дымке показался новый завал. Медленно, в абсолютной тишине приближались мы к нему. Местность вокруг была жуткая. Течение намыло здесь у одного из берегов глинистую отмель, из которой в беспорядке торчали сухие тростины, похожие на бамбук. Две упавшие крест-накрест сосны прочно перекрывали реку в узком месте, переплетясь узловатыми ветвями. В их перекрестье, как раз там, куда несло течение наш безвольный Ковчег, виднелась какая-то вздутая темная масса. И чем ближе мы подплывали к ней, тем сильнее стискивала наши сердца ледяная рука безотчетного страха.
- Смотрите, - сказала вдруг Елена, и все вздрогнули от звука ее голоса, - вон наш котел!
И верно: котел наш, свалившийся в суматохе недавней трагедии в реку, плыл впереди Ковчега, будто юркий проводник. Течение прибило его прямо к бурой массе. Ччерез несколько секунд и мы уже подплыли к ней настолько, чтобы разглядеть, что это такое. Это был медведь. Огромная разбухшая туша лениво колыхалась в черной воде. Рядом колыхался наш котел. Около меня Старшой отец шептал молитву и крестился дрожащей рукой. Никто не шевелился. Ковчег мягко ткнулся в упругую тушу. Все затихло. Стало слышно, как стучит зубами старый Боцмарь. Все думали о сне Старшого отца. Казалось, что реальность сливается с грезами, и из серой глубины леса, как из серой глубины подсознания, выдвигаются странные тени, готовые захватить нас в свой безмолвный хоровод.
(Продолжение следует)

путевые записки два

Fri, 12 Oct 2007 17:34:43 GMT

Итак, плавание наше продолжалось. День понемногу клонился к вечеру, и пейзаж вокруг становился все более угрюмым. Все более угрюмыми становились и мы. Мать Настоятельница и отец Климук сошли на берег, чтобы произвести разведку. Старшой отец тоже высадился и шел вдоль воды, горя алчным желанием добыть рыбу из аборигенских сетей, которые в изобилии были наставлены по всей реке. Я лег на спину и безучастно глядел в далекое бледное небо, начавшее уже наливаться кровью на западе и густой синевой на востоке. Шли часы. О веслах уже никто не думал - благо, река была прямой и свободной от завалов. Разведчики все не показывались. В прибрежных зарослях возился, словно большая свинья, Старшой отец. Я чувствовал, как промокшая нога понемногу немеет от холода, видел Ковчег, превратившийся теперь в помойку, и в сердце моем поднималась такая черная и тупая тоска, что слезы наворачивались на глаза. Весь поход, включая схватку с дикарями, казался мне тяжелым сном; я грезил лишь о том, чтобы скорее очутиться в монастыре, в уютной келье, вкусить нормальной пищи, увидеть братьев во Христе. Увы! Как любил выражаться наш игумен, эта сладкая перспектива, находилась в данный момент под большим вопросом.
Мечты мои были прерваны появлением разведчиков – отца Климука и железной Матери. Впереди, по их словам, нас не ожидало ничего хорошего - предстояло пробираться через несколько практически непреодолимых завалов. Разведчики остались на берегу, чтобы не отягчать Ковчег, на борт взошел Старшой отец (ах, лучше бы он остался на суше!), и мы приготовились к суровым испытаниям. Они себя ждать не заставили: валом грязной пены и переплетенных сучьев надвигался на нас первый завал.
Дальнейшее опять вспоминается мне смутно. По-видимому, причиной тому - моя болезнь, которая уже подступала ко мне тогда. Помню только, что картина надвигающегося завала повторялась неоднократно, и что стоящие без дела на берегу разведчики вызывали во мне приступы глухого раздражения. Такая забывчивость, признаться, даже к лучшему: не стоит утомлять терпеливого читателя нудным описанием техники прохождения завала.
Когда дьявольский участок был почти преодолен, Старшому отцу припала охота снова сойти на берег. Не знаю, привлекла ли его очередная сеть, или двигало им желание облегчить наш Ковчег, избавив его от гнета своего массивного тела, а быть может, руководила им злая воля нечистого. Так или иначе, нам горько пришлось пожалеть о его позыве, ибо стоило только ему оттолкнуться ногой от Ковчега, как один из баллонов тотчас же забулькал и испустил дух. Все случилось так быстро, что мы минуту стояли в неподвижности на накренившемся судне. Казалось, что жизнь кончена. Вокруг быстро сгущались сумерки. Некстати вспомнилось мне предчувствие, навеянное давеча кладбищенскими решетками. Вот и откликнулось нам неуважение к праху покойных! Что было делать теперь? Ясно одно: раненный Ковчег не в силах нести нас к цели без основательного ремонта. Но для ремонта нужны доски, а где их взять в этой глуши? Так что же, конец паломничеству? Кое-как поковыляли мы к противоположному берегу, где угадывалось удобное для стоянки место.
Нога моя тем временем совершенно онемела, а в горле появилось ощущение чего-то кислого и режущего. Я понял, что заболел. И тут мне довелось испытать то странное состояние, которое испытывают только пьяные, больные и отшельники. Навеяно оно было отчасти моим недугом, отчасти близостью святых мест. Дух мой отделился от телесной оболочки и, неподвластный холоду и боли, с усмешкой взирал на происходящее. Тело меж тем продолжало совершать обычные в данной ситуации действия: корчилось, дрожало, перетаскивало с Ковчега на берег мешки, разводило костер, совало в него ногу. Мимоходом я замечал, что на берегу теперь остались только я и дочь Елена, а Боцмарь со злополучным Старшим отцом уплыли на покалеченном Ковчеге на другой берег, где разведчики наши вели переговоры с неизвестно откуда взявшимися лохматыми личностями. Все это нисколько меня не занимало. Мой дух беседовал с Господом, а тело жило животной жизнью. (Позднее, когда оцепенение прошло, я узнал, что моим спутникам удалось тогда вступить в контакт с горсткой хмурых старообрядцев, живущих здесь в скиту с незапамятных времен. Разжалобив еретиков рассказом о наших злоключениях, они выпросили у них несколько отличных крепких досок и доставили их на наш берег.)
Но тогда я ничего не знал и не видел. Становилось все темнее, потрескивал костер, и я глядел стеклянными глазами на свой дымящийся сапог. Но спутники упорно не давали мне погрузиться в себя. Сначала меня из оцепенения вывел отец Климук. Он долго бранился и махал руками, требуя отчета о том, куда я дел топор. Я бормотал ему в ответ молитвы. Потом Боцмарь пришел ему на смену и, коварно улыбаясь, предложил отвязать от Ковчега уцелевшие баллоны. Мое тело наивно поплелось за ним и, взобравшись на Ковчег, стало перерезать веревки. Зловредный старик с берега руководил операцией. Когда баллоны были отвязаны и вытолкнуты из-под Ковчега, тот немедленно погрузился в воду вместе со мной. Сидя по грудь в ледяной ванне, я глядел, как Боцман кудахчет и мечется по берегу. Затем до моего духа дошел смысл происходящего, и он приказал телу выпрыгнуть на сушу. Все вещи на мне были мокры насквозь, и я стал стягивать их с себя, оставаясь, впрочем, совершенно безучастным к судьбе продрогшей плоти.
Тем временем вернулись отец Климук и Мать Настоятельница, ходившие искать пропавший топор. Пока я переодевался, они рассказали о своих приключениях. Выходило, во-первых, что мы находимся на острове, окруженном со всех сторон непроходимыми протоками. Во-вторых, суровые старообрядцы были весьма недовольны нашим невольным вторжением, и от них можно было ожидать чего угодно. В третьих, пытаясь перебраться с острова на материк, Мать Настоятельница повторила мою судьбу. Она пошла через протоку по зыбким жердям и, сделав неверный шаг, оказалась по грудь в холодной воде. Отец Климук преодолел преграду на карачках и остался сух. Топора они так и не нашли.
Железная Мать не была, казалось, удручена фактом своего омовения и даже не спешила увешать костер намокшими шмотками, как это сделал я. Вообще, эта суровая женщина всегда была для меня загадкой, как, впрочем, и для всех нас. Мало кто знал всю правду о ее прошлом, о том, как она воспитывалась и приобщилась к вере. Скрывала она от нас и свой возраст. Определить же его на вид я затруднялся: иногда она казалась мне древней старухой, но временами я понимал, насколько она еще молода. Да что возраст! На вид нельзя было отгадать даже ее пол. С самого начала так повелось, что мы считали ее женщиной. С таким же успехом могло бы быть наоборот. Заметного влечения к какому-либо полу она не проявляла; не увлекалась даже столь популярным в монашеской среде рукоблудием. В железной душе ее не было места не только плотской, но и простой христианской любви, жалости к слабому, тяги к самопожертвованию. Конечно, она способна была полюбить, но, лишь человека сильнейшего, а таких людей немного было на Земле.
Однако вернемся к действительности. Покуда я пребывал в оцепенении, умелый отец Климук разворошил уже огромный костер, дочь Елена начистила картошки, старый Боцмарь наладил керогаз. Опустилась ночь, и снова низко-низко над головами замерцали незнакомые созвездия. Отец Климук, приплясывая точно черт, приготавливал шашлык. Появился Старшой отец, возившийся все это время с Ковчегом, усталый и злой как всегда, и стал требовать огненной воды. Фигуры братьев мелькали передо мной, словно тени на стене подвала. Тем временем тишина вокруг нас ожила и наполнилась криками и стуком. Старообрядцы, обкурившись дурманной травы, начинали свою ночную мессу. Мы с тревогой внимали их блаженному хору, чувствуя себя в этот миг как никогда одинокими и покинутыми.
Громкий хлопок заглушил на миг рыдания наркоманов: то старый Боцмарь вышиб пробку из своей дьявольской бутылки. Разлился острый аромат. Повеселевший Старшой отец уже нетерпеливо подставлял кружку под булькающую струю. Мы следили, как он судорожно глотает, запрокинув к небу бледное лицо. Следом выпил Боцмарь. Приходилось ждать, так как кружка была одна. Когда очередь дошла до меня, я некоторое время медлил, глядя в железный цилиндр, на дне которого в лужице бесцветной жидкости бестолково плавали еловые иголки. "Не задерживай,"- торопил Климук, и веселые огоньки нетерпения горели в его темных зрачках. Я выпил единым духом и передал куда-то кружку. Мое больное горло было обожжено, струйка жидкого огня сбежала в желудок и оттуда стала расходиться по всему телу волнами тепла. Дух мой, привлеченный пьянящим запахом, бросил небесные дела и устремился вниз, чтобы слиться опять с телом. Он успел как раз вовремя: теплая волна добралась уже до головы. Климук раздал горячие шашлыки, и мы жадно вонзились в сочное мясо. Наконец-то душа и тело мои обрели утраченное единство! Некоторое время было тихо, лишь постреливал костер, да жутко кричали в ночи старообрядцы.
И тут, стоя с шашлыком в руке на дикой поляне, неловко переступая подвернутыми внутрь ногами, обутыми в тесные мокасины Елены, я вдруг вспомнил. Вспомнил, что кроме топоров и керогаза плывет на нашем Ковчеге дивный инструмент, сработанный в незапамятные времена неведомыми мастерами. Плывет, терпеливо ожидая своего часа. И я понял, что час его настал. Неловко ковыляя в темноте по болотистому берегу, я подошел к куче мешков - и нагнулся над ее светлым обнаженным телом, провел рукой по смуглому грифу. Она ответила мне едва слышным гудением шести напряженных нервов. Она ждала. Я взял ее на руки и понес к костру. Братья мои сидели тихо - огненная вода возымела свое действие. Я сел рядом и, бережно положив ее на колено, стал подкручивать колки заскорузлыми пальцами, слегка пощипывая струны. Далеко в ночь разнеслось тоскливое брыньканье, и даже старообрядцы притихли на время в своих норах и, погасив свечи, напряженно вглядывались в мерцающую черноту. Я кончил настраивать. "Давай свое что-нибудь, - попросил Климук, - вон то, помнишь?" И я стал петь. Мой слабый голос уносился в небо, переплетаясь с оранжевыми языками пламени и рассыпаясь зигзагами огненных искр. Я вспомнил все свои старые псалмы - даже те, которых не пел уже много лет. Блики костра плясали по нашим лицам, искалеченный Ковчег лежал у воды дохлым китом, окрест выводили дикие псалмы торчки-старообрядцы, а я вдохновенно сипел о том, как до боли давно спешили мы хмурым осенним утром к молитве.
Огненная вода произвела в моей голове опустошение, и теперь, в наступившей темноте, я совершенно потерял ориентацию и не мог уже определить, в какой стороне и как далеко от нас протекает река. Когда небогатый репертуар мой был исчерпан, Климук послал Боцмаря рубить ветки для шалаша. Старику пришлась по душе эта простая работа, и он с неуемным усердием очищал все молодые елки в округе, выстраивая из веток огромную пирамиду, пока его, наконец, не остановили. Все стали натягивать палатку и готовиться ко сну. Как водится, разгорелся спор из-за спальных мешков и одеял, но горделивая Мать, не отличавшаяся обычно излишней скромностью в подобных вопросах, на этот раз осталась в стороне. Одеял и мешков поэтому хватило всем, и покуда наша железная спутница, одурев от огненной воды, коротала ночь у костра, мы забылись тупым тяжелым сном.
Я проснулся, когда снаружи было уже светло. Болезнь за ночь не прошла, и горло мое опухло и высохло. Я с кряхтением выполз из палатки. Занимающийся день показался мне черным. Братья тоже проснулись и бродили в беспорядке по берегу. Река мирно журчала на старом месте, чему я несколько удивился. Мать сидела у седого пепелища в той же позе, что и давеча. Мимо пробежал подвижный, как черт, отец Климук, что-то весело крикнул, блестя глазами, и стянул через голову рясу. Мать потянулась кошачьим движением - и тоже обнажилась, нисколько не стесняясь. Грудей у нее под рясой не оказалось. Глядя, как они с Климуком быстро бегут вдоль берега, Старшой отец тоже вспомнил о своих занятиях боевыми искусствами и стал раздеваться. Положительно, все вокруг решили заняться укреплением тела!
Я некоторое время посидел у костра в компании Боцмаря и Елены, а затем тоже пошел не спеша вглубь острова. У меня был свой спорт. Некоторое время я выбирал подходящее дерево и остановился наконец на высокой разлапистой сосне. Подпрыгнув, я повис на нижней ветке и быстрыми привычными движениями устремился вверх. Кровь моя разогрелась, и болезнь, казалось, стала отступать. Огляделся я только на самой верхушке. При виде столь грандиозного зрелища грудь моя наполнилась радостью. Поистине, лишь ради этого стоило отправляться в странствие! Остров открылся мне целиком; он был вытянут, точно голова хищной птицы. От суши его отделяла сверкающая сквозная протока, а дальше, насколько хватало глаз, простиралось море спокойного дикого леса, сливаясь у горизонта с таким же морем спокойной дикой синевы. Над лесом поднималось веселое солнышко. Деревья подступали прямо к реке, и я мог видеть, как причудливо петляет и извивается этот каньон.
Снизу донесся хриплый крик, за которым последовала серия глухих ударов. Я пригляделся и различил сквозь сплетение ветвей полуобнаженного Старшого отца, отрабатывающего на поляне свои смертоносные выпады. Лучи утреннего солнца играли на его розовом теле. Я окликнул его. Он махнул мне рукой и снова погрузился в сложную комбинацию. Я спустился и пошел к стоянке. День уже не казался мне черным.
На поляне царило оживление. Пыхтел керогаз, варилась трапеза, обливались водой вернувшиеся бегуны. Добрая дочь Елена, нащипав в округе целебных трав, приготовила мне снадобье ядовито-желтого цвета. Я прополоскал им воспаленное горло. Вскоре воротился Старшой отец, и мы занялись починкой Ковчега.
Каждый из нас избегал смотреть на Климука, который был неестественно оживлен и весел все это время. Мы знали, что сегодня уже истекает срок его пребывания с нами, и ему немедля нужно отправляться на большую дорогу, чтобы успеть добраться в срок до своей общины. В связи с этим нужно было определиться. Продолжать ли и дальше в меньшинстве наше путешествие? Или, сославшись на поломку Ковчега, присоединиться к Климуку и повернуть назад? Прямодушный Старшой первым разрядил обстановку, заявив сразу, что будет продолжать паломничество хотя бы и в одиночестве. Затем и сам Климук принялся горячо уговаривать нас не бросать предприятие. На этом мы, скрепя сердце, и порешили. Впрочем, с самого начала уже было ясно, что все решится именно так.
Тем временем день разгорался. Мы быстро заканчивали починку Ковчега. Климук разбирал и укладывал свои вещи. Наконец, наше судно было спущено на воду. Теперь это был уже не тот неуклюжий дредноут, что провез нас напролом через завалы и снаряды дикарей. Исчезли зловещие чугунные решетки, изменился полностью облик палубы, исчез, увы, и шестой баллон. Но ведь и нас теперь осталось пятеро.
Мы погрузились и стали отчаливать. Климук тоже взошел на судно, чтобы перебраться на ту сторону, откуда лежал дальше его путь. Все делалось спокойно и в молчании. Очевидно, прошедшая ночь была переломной, и теперь мы вполне уже освоились с судьбой паломников. Я, впрочем, понимал драматическое значение момента и несколько раз приступал к Климуку с неуклюжими пожеланиями и прощаниями. На душе было светло и горько. Ковчег легко скользил по шелестящим водам. Теперь, избавившись от груза решеток, он стал лучше слушаться руля. Мы подошли к противоположному берегу, и Климук спрыгнул на сушу. Мы кинули ему мешок и стали медленно удаляться. Говорить ничего не хотелось.
Я смотрел, как отодвигается от нас пушистая Климукова голова, и мне верилось, что картина эта, вплоть до мельчайших деталей, до прощального жеста руки, до огромного красного мешка, до компаса, болтающегося у него на шее, с фотографической точностью отпечатается в моей памяти, чтобы не раз потом будить меня по ночам приступами немой влажной грусти. Наконец, Климук скрылся из виду. Лишь через много дней предстояло нам узнать, чем закончилась эпопея его возвращения. Пока же мы могли только пожелать ему счастливого пути.
Меня давно уже привлекала его яркая, искрящаяся фигура. И уж коль скоро речь сейчас зашла о нем, то я думаю, что не будет преувеличением определить все связанные с ним факты и события как "феномен Климука". Поистине, никогда прежде не приходилось мне встречаться с более удивительным человеком. В каждой клетке его подвижного жилистого тела жил Сатана, а ясные глаза светились яростной, на грани безумия, верой. Этому удивительному слиянию он был обязан тем, что, не обладая ни в чем начатками гениальности, мог, тем не менее, играть первые роли в любом деле. К нему тянулись люди самых разных судеб и наклонностей. К тому же, в одном он все-таки был гениален - в искусстве переходить к действию. Любой план, пусть даже самый безумный, подобный нашему паломничеству, побуждал его немедленно браться за дело. И это не была иллюзия активности! Дело действительно начинало продвигаться. Дьявольская сторона его натуры приводила к тому, что временами он был совершенно непереносим в общении, однако проходило время, и об этом вспоминалось уже с улыбкой, и вас снова неудержимо тянуло быть рядом с этим удивительным существом. К этому следует еще добавить, что он поразительно живуч.
(Продолжение следует)

путевые записки

Fri, 12 Oct 2007 03:53:16 GMT

10.04.89. 11:22

Приступаю снова, после долгого перерыва. Господи, уже четвертый день мы в пути! Сказал бы кто раньше – анафеме бы предал того.
До сего момента писать желания не было вовсе никакого, но теперь, когда в перспективе отдаленно замаячил финал нашего предприятия, следует подбить итоги полных событиями прошедших дней.
Итак, остановился я в прошлый раз (Господи, сколько лет назад это было?) на безобразной сцене с власовскими аборигенами. Не добившись досок от слезливого служки, решили строить Ковчег из кладбищенских решеток, что валялись окрест нашей стоянки в изобилии. Уже тогда мое сердце посетило мрачное предчувствие, ибо знал, что не может Господь послать удачу предприятию, начавшемуся с акта вандализма. Время показало, что я не ошибся. Но буду по порядку.
Скрутив из оград остов Ковчега и сотворив после трапезы вечернюю молитву, стали готовиться ко сну. Отец Климук снова оказался прав. Палатка - весьма нелишняя в странствии вещь, как, впрочем, и керогаз.
Господу, однако, неугодно было погрузить нас сразу в безмятежный сон: из ночи выдвинулись вдруг к нашему костру две зловещие фигуры. По звериному блеску в глазах и двенадцатизарядной винтовке я сразу признал диких власовских аборигенов. Мы замерли. Злодеи, храня молчание, подошли к стоянке, оценивающе оглядели дочь Елену - и растворились снова в ночи. Поистине, встреча эта не сулила ничего хорошего. Мы решили выставить дежурного и не гасить всю ночь огня. К счастью, все обошлось тихо, и Старшой отец, выбранный в часовые, не очень-то жалел о проведенной вне палатки ночи. Улегшись на мешки с провизией, он до рассвета грыз горох и усердно славил Господа, обратив взор к роскошному небу.
С первыми лучами солнца, позавтракав и сотворив молитву, спустили Ковчег в быстрые воды реки Поли. Прощай, первая стоянка! Со светлой грустью в сердце я следил, как она исчезает за крутым поворотом реки. Боже, неужели суждено мне в этой жизни увидать в сиянии святую Клязьму?
Потянулись долгие часы сплава. Коварно петляла Поля, дружно работали веслами, сменяя друг друга, святые отцы и Мать настоятельница. Дочь Елена с многоопытным отцом Климуком варили пищу на чудесном керогазе. По берегам стеной высились первозданные леса. Старый Боцмарь хриплым басом поведал, что мы проплываем земли Востроногого Серого Птица. У местных жителей есть поверье, что каждое новолуние из воды выходит и бежит краем суши могучий Серый Птиц. Они ему поклоняются, приносят в жертву цветы и упитанных младенцев. Бедные, заблудшие души!
В полдень мы со Старшим отцом, совершая разведку на берегу, нашли запутавшуюся в сетях аборигенов огромную щуку. Простодушный отец Климук предложил ее немедля засолить и съесть, но старый Боцмарь уговорил его повременить и посадил полуживую рыбу в бурдюк с водой. Через некоторое время открылось, что щука ушла.
Я подозреваю, что добрый старик все подстроил сам. Надо сказать, загадочная фигура нашего Боцмаря все сильнее притягивает меня в последнее время. Кто он, откуда? Он утверждает, что сам не знает, сколько ему лет и когда он, наконец, издохнет в рай. Нет такого моря, которое бы не пересек наш старик, нет такой мели, удара о которую он не ощутил бы собственным задом. Мужественное лицо его покрывают чудовищные шрамы, кожа насквозь просолилась. Однажды, увидев особенно жуткий шрам на горле Боцмаря, я попросил его рассказать о силе, причинившей его телу столь внушительный ущерб. "Пустое, - отмахнулся скромный старик. - Удар молнии..." Поистине, нет предела человеческому мужеству!

11.04.89 15:40

Пока же ясно было одно: если паломничество затянется, мы должны будем отбросить ненужную жалость к добываемой дичи, ибо всякому запасу провизии суждено рано или поздно истощиться.
Меж тем Ковчег плавно скользил на север по зеркальным водам. Беспокойный отец Климук продолжал гневить Господа, ропща на тихий ход нашего судна. Его можно было понять: к вечеру следующего он обязан был предстать перед игуменом с докладом, для чего ему надлежало завтра в полдень покинуть Ковчег и выйти на большую дорогу, идущую пока вдоль реки. Несчастный надеялся подплыть возможно ближе к священной Клязьме, а может - Бог знает - лелеял даже мечту узреть ее в сиянии, до того как придет время расстаться. Но и сейчас уже было ясно, что не суждено сбыться его светлым грезам, ибо тяжел и неблизок путь к святым местам. Более того, чем дальше мы плыли, тем сильнее отклонялась от реки большая дорога, а стало быть, тем меньше шансов оставалось у отца Климука достичь в срок нашей общины.
Не желая думать об грустном, отец Климук бредил идеей гребного колеса, должного ускорить наше плавание. Мы так и не успели разобраться в его чудесном и - видит Бог - неисполнимом предложении, ибо по обеим сторонам реки потянулись холмистые земли Могучего Дятела, населенные, если верить старому Боцмарю, дикими и кровожадными племенами лилипутов.
Никому еще не удавалось выбраться живым из этих мест, и земли, лежащие ниже по реке, были неведомы даже нашему старику. Течение здесь было плавным и спокойным, но в спокойствии этом угадывалась черная опасность. Мы бросили весла и насторожились. Боцмарь передернул затвор своей удивительной пищали, которая по досадной случайности утратила сейчас убойную силу, но которая, если верить старику, а я ни разу не слышал от него неправды, совершала чудовищные разрушения во времена былых битв и походов. Мы не раз уже успели пожалеть о поломке орудия. Ведь по словам Боцмаря выходило, что стоило ему всего один раз пальнуть в небо, как нам на палубу посыпались бы в изобилии утки, вальдшнепы и жирные нетопыри.
Однако сейчас бесполезная железка могла служить лишь для устрашения дикого врага. Томительно текли секунды, как тягучие капли с поднятых весел. Все ждали. Река круто завернула, и нам открылся высокий зеленый холм. Густой дым поднимался в небо черным столбом, а у костра плясали во множестве странные карлики, очень похожие, впрочем, на резвящихся детей. Их игра, насколько мы успели понять, состояла в перепрыгивании через пылающий огонь, что удавалось далеко не всем. Наше судно заметили. Раздался предостерегающий визг. Дикари, прервав танец, подбежали к берегу и в безмолвии столпились у воды. Мы приблизились и медленно скользили уже в полуметре от них, пытаясь придать нашим лицам возможно более приветливый вид. Напряжение росло. Я заметил в руках одного из дикарей нечто, напоминающее примитивный флаг и, растягивая резиновую улыбку, неожиданно для себя попросил: "Дай!" Карлик неуверенно сунул древко в мою протянутую ладонь.
В следующий миг тишина взорвалась на тысячу кусков. По берегу, испуская воинственные крики, метались дикари, пытаясь поразить нас из своих пращей; вода вокруг Ковчега кипела от падающих снарядов, а мы лихорадочно отгребали от берега, пряча головы и ежась от ледяных брызг. Отважный Боцмарь, спрятавшись за керогаз, изрыгал соленые проклятья и грозил врагам бесполезной пищалью, как старый нищий грозит клюкой, отгоняя монастырских собак. Мы продолжали двигаться вперед под градом камней. Злобные карлики поджидали нас за каждым поворотом, срезая крутые изгибы реки. Наконец особенно крупный снаряд гулко ударил в могучую грудь Старшого отца. Кровь кинулась ему в голову, лик потемнел, и, хрипло помянув нечистого, он проговорил: "Причаливай." В следующий миг мы были уже у берега, и наш разъяренный спутник, выскочив на сушу, набежал на неприятеля. Опешившие дикари, самые высокие из которых едва доставали ему до пояса, в страхе обратились в бегство. Новый поворот реки скрыл от нас дальнейшее развитие атаки. И тут же нам пришлось на время забыть о нападавших, ибо Ковчег несло теперь прямо на камни. В замшелых валунах смутно угадывались развалины какого-то древнего и грандиозного сооружения, может быть, моста. Зеленая вода скакала и бурлила в каменной мясорубке. Немало тягостных минут провели мы на замшелых зубах дьявола, лавируя среди торчащих отовсюду острых обломков. Краем глаза, однако, я успевал следить, как оправились потихоньку крикливые карлики, как напирают они, размахивая руками, на Старшого отца словно собаки на медведя, и как пятится он от них, путаясь в рясе и защищая лицо трупом одного из дикарей.
Далее события развивались молниеносно. Лишь только мы миновали развалины моста и приблизились к берегу, наш друг, преследуемый разъяренной толпой, вскочил опять на борт Ковчега. Грудь его вздымалась, по лицу бежала кровь, а в горящих глазах стояли гнев и ужас. "Страшные люди," - прохрипел он, в изнеможении падая на дно Ковчега. Мы невпопад ударили веслами, выгребли на быстрину, и через несколько минут наше судно ткнулось в завал - слава Богу, рядом с противоположным берегом реки.
Снаряды дикарей нас не достигали. Карлики понемногу успокоились, развели костер и с интересом стали наблюдать, как мы пытаемся прорубиться через сплетение ветвей. Я уже потихоньку научился различать в их толпе отдельные фигуры. Так, мужчина, подаривший мне злополучный флаг, выделялся среди соплеменников высоким ростом и был, очевидно, вожаком. Часть нападавших, кроме того, принадлежала к женскому полу. Эта часть, как водится, дольше других не унималась и продолжала пронзительно кричать. Боцман, которому ведомы были наречия всех земных народов, пояснил, что крики эти - не что иное, как адресованные нам гнусные оскорбления.
Наконец нам удалось пробиться сквозь завал, причем я ухитрился насквозь промочить ногу, что сослужило мне впоследствии недобрую службу.
Теперь мы вновь вынуждены были выгрести на стремнину и подставить себя под огонь дикарей. Но приближался уже конец нашим мучениям. Далеко в глубь вражеского берега врезался глубокий залив, который и преградил путь злодеям, к немалому их огорчению. Мы тут же обратились к Господу с радостной молитвой.
Но еще одному удивительному событию суждено было потрясти наше слабое воображение. Когда берег со столпившимися дикарями уже готов был исчезнуть навсегда за поворотом, мы заметили вдруг, что среди них появилась фигура, показавшаяся нам по сравнению с ними исполинской. Приглядевшись, мы поняли, что гигант был нормальной женщиной нормального человеческого роста. Дикари обращали на нее не больше внимания, чем друг на друга. Женщина быстро нагнулась и бросила в воду какой-то предмет. В ту же минуту река повернула, и негостеприимный берег пропал окончательно из глаз. Мы продолжали плыть в безмолвии, потрясенные увиденным. Тем временем предмет, угодивший в быструю струю, уже почти догонал наш Ковчег, однако, приблизившись ровно настолько, что мы смогли узнать в нем склянку с вложенными бумагами, неожиданно попал в водоворот и затонул.
Что было в тех бумагах? Может быть, судьба несчастной, занесенной неведомыми ветрами в далекую страну диких лилипутов? Может быть, страшные пророчества и предостережения о таящихся впереди опасностях? Кто знает... Мутные воды навсегда поглотили эту тайну. Но долго еще будет сниться мне эта картина: крутой изгиб реки, толпа дикарей, исполинская фигура, исполненная странной печали, и рыжий закат, запутавшийся в ее седых волосах.
Из задумчивости нас вывел чей-то крик, треск ломаемых веток, и мы увидели, что по берегу за Ковчегом бежит, спотыкаясь и падая, вожак дикарей. Безумец, верно, сумел как-то преодолеть протоку и теперь, задыхаясь, пытался нам что-то объяснить. Постепенно мы поняли, что бедняга, потрясенный видом чудесной пищали Боцмаря, просит ее в подарок. От былой враждебности не осталось и следа. Поистине, здешние дикари были отходчивы, как дети. Мы с надеждой посмотрели на старика, но тот сделал вид, что разглядывает тучки на небе, и никакие дикари его не интересуют. А бедняга все не терял надежды, все бежал за нами, жалобно крича и потихоньку отставая, и наконец упал, выбившись из сил, и пропал окончательно из виду. Течение в ту пору было весьма сильным...
(Продолжение следует)

трудное рождение гиганта

Tue, 25 Sep 2007 19:51:10 GMT

Появился-таки на свет Уэлш, "Альковные секреты шеф-поваров" - через пятнадцать долгих месяцев после того, как... ну в общем, спустя. Вот такая вот затяжная беременность.
http://shop.top-kniga.ru/books/item/in/334540/
Попрыгал, выпил стакан кефира, жду плюшек.

Вот, перебирал пятилетней давности почту. И что же изменилось?

Mon, 20 Aug 2007 03:50:13 GMT

ПРОРОК ДВА

Проснулся ссать часа в четыре.
Похмелье. За окном зима.
Гляжу - беснуется в сортире
Кусок ожившего дерьма.
Глазенки злые зеленеют
(Непереваренный горох?),
Зловонит морда, а под нею
Разводы бурые, и змею
Подобно тулово. Не смог
Я удержать в груди рыданий,
Дрожь ляжек удержать не смог:
Упал, пополз и, видит Бог,
Зарекся дурь курить по пьяни!
А клейкий кал за мной скакал
И на скаку на стенки какал.
Я выл, крестился и икал,
И освежителем плескал -
Напрасно! Прыгнув, как собака,
Мне в грудь вцепился экскремент,
Лицо обдал дристухой пенной
И пропердел: "Крепись, презренный!
Настал решительный момент!
Меня послал Слепой Прахакер,
Крушитель кодов мировых.
Он повелел ничтожной каке
Найти того, кто смог бы в стих,
В строку, звенящую булатом,
Его величие отлить,
Кто смог бы ямбом или матом
Наглядно людям объяснить,
Что их трепещущие жизни,
Мечты, дела, любовь к Отчизне
И мир огромный без границ -
Лишь рой нулей и единиц.
Скитался долго я по свету:
От туалета к туалету,
Из унитаза в унитаз,
По выраженьям жоп и глаз
Пытаясь вычислить поэта.
И вот - нашел! Теперь ты наш.
Ты вскроешь тайну древних кодов,
И дерзких замыслов свободу
Ты воспоешь среди параш!"
Тут вонький вестник извернулся,
Моих ушей, зениц коснулся,
Всю грудь мою покрыл срачом
И в унитаз опять метнулся
(По типу, он тут ни при чем).
Как труп, в сортире я лежал,
А грозный голос завывал:
"Восстань... Исполнись..." Я не слушал.
Мечтая о горячем душе,
Я думал, щурясь на восток,
Что пива нет, разбиты нервы,
Друзья в делах, подруги стервы,
А путь так крив и одинок...

Вот, сам себя напугал

Mon, 30 Jul 2007 22:53:58 GMT

Сидел, никого не трогал, переводил китайский стих. Подбирал имя для некой критической точки: сплетение, пересечение, фокус, пуп... И на автомате набил "узель". Теперь никак не могу выкинуть из головы это слово. Узель. Почти как "узел", только женского рода, поэтому гораздо страшнее и корявее. Нервно озираюсь.

ВОРОН

Mon, 16 Jul 2007 16:08:22 GMT

Хаотическим наметом мчался ворон по снегам. Снег прилипчивым пометом приставал к его ногам, в небесах бузила буря, месяц ядом истекал, Марс, как лазер в амбразуре, между тучами сверкал – жуть, беда! В зыбучем свете намечали крыльев плети абрис рясы с клобуком, и казалось, что не птица, а монах бежит-клубится по сугробам босиком. По-над ним вертелся хаос, впереди блуждал огонь переезда, колыхалась в сердце смута, стлалась вонь по степи, однако ворон, рыхлый снег конем топча, игнорировал упорно знаки гибели.
Урча за далекими горами, что невидимы во мгле, гулко прыгая шарами по заснеженной земле, жировали злые громы, как петарды в Новый Год, и туманы, так знакомы и так странны, в хоровод мокрого, не по сезону, мрака брали беглеца, но как в драку забияка, как змеюка на ловца, как стремительный и страшный потрошитель-штурмовик, мчал пернатый бесшабашный без дороги напрямик. «Расступись!» – огнем кидались злые демоны зрачков. «Расступись!» – и расступались стаи липких облаков, и луна, тараща очи с небывалой высоты, как подвыпивший рабочий в лужу свежей блевоты, в опупении глядела, и змеились тут и там рукава поземки белой, резво прущей по следам быстроногой сирой птицы. И казалось воронку: из психической больницы прет за ним на всем скаку, рукавами заметая, егозя и приседая, лютый страх его ночей – монастырский казначей.
И тяжелые картины в комьях пыли-паутины, в дырах времени прорех перед взором ворониным пронеслись, покуда бег беспорядочно-проворный он вершил сквозь целину, весь в поту, как уголь черный, подсознания в плену.
Тех картин герой зловещий, повелитель книг и врак, казначей – подлец первейший, враг ворон и друг собак, казначей, чей смрад промежный, бурым облаком летя, повергал во гроб кромешный и старуху, и дитя, как бы те ни голосили; чьих зубов дрянная гниль все живое с ног на мили била, как автомобиль, налетающий с размаху; чью рубаху и носки даже пьяного неряху – пусть его в момент тоски утром вы врасплох застали, посулили пусть рубля – шиш, заставите едва ли постирать и шутки для! Казначей – ах, что за горе! что за горькая судьба!
Вдруг взревела на просторе паровозная труба, вслед за тем прорезал бурю луч прожектора – и вот видит ворон, глаз прищуря, как клубится и плывет там, где слиплись воедино муть-земля и небо-льдина, чудо техники зловещей – самоходный паровоз, что без устали провез разный люд сквозь шепот вещий резво падавших снегов, грохоча по твердым стыкам, усыпляя этим стуком лялек, стянутых жестоко в белых тряпок пелену и впотьмах сосущих соски или мамок сладки сиськи, или просто спящих сутки напролет. Сквозь целину два луча стремились бодро. Черный, прыгая огнем, мчался, и летела пудра снежная, и был при нем лишь клочок степного неба, завалявшийся в мозгу, да сюрприз краюшки хлеба на подтаявшем снегу, да рогатки прохлест резкий. Белый, плавный как река, равнодушный, как стамеска, упираясь в облака, шел уверенно и ровно, в перестук своих колес заплетая зашифрованное слово «паровоз».
Точка схода этих разных, несливаемых стихий, метка встречи безобразной, веха страха и тоски находилась на пригорке рядом с трупом лошака, чьи мослы сквозь наста корку обозначились слегка, чей навоз, в предсмертных корчах вон изринутый на снег, так смердел, что ноздри морщил всяк прохожий человек, ну а зверь, бегущий мимо, видом падали прельстясь, подступал, но бил незримо жуткий смрад, и он, крестясь черной лапою когтистой и молитву бормоча, улепетывал неистово в туман.
Но сгоряча, к месту встречи поспешая, опасаясь опоздать, хриплым криком оглашая ночь, не думал замечать черный ворон злого смрада. Даже клювом не повел. Паровозная громада, озарив белесый дол света яркого снопами, превратив снега в алмаз, пред его плыла очами, шевелясь, стуча поршнями, и в слепящий глядя глаз раскаленному циклопу, бедный ворон всхлипнул, взмыл черной свечкой из салопа белой бури, взмахом крыл телу придал ускоренье и вонзился, как стрела, в место стыка-единенья паровозного котла со кабиной машиниста. Клюв корябнул по стеклу, когти скрипнули, и чисто, как закатный блик в углу на обоях, как мониста звон печальный и далекий, как портвейна жидкий флаг, на холодный снег глубокий кровь воронья протекла.
Что он видел в миг последний, перед тем как умереть? Прошлых дней тупые бредни, медный колокол, к обедне призывавший в ноябре, когда брел он в черной рясе, первым инеем хрустя, мимо сгорбленного ясеня, губами шелестя в механической молитве? Испаренья страшных трав, часослов, смолой залитая реторта?
Гордый нрав непокорного монаха взбурунился и дерзал. Блекоча, фырча от страха, как-то раз младой неряха казначею показал стих, написанный до службы. Сделав мину мудрой дружбы, казначей развел огонь, заварил сухие травы... Старец дряблый и лукавый, несмотря на архивонь, был у братии в фаворе: вел гроссбух, горланил в хоре, днем и ночью охранял монастырские архивы, слыл эстетом, снобом лживым, и украдкой волховал.
Лишь остыл отвар смердящий, казначей рукой дрожащей сгреб заветные листы: знаки божьей красоты между строк переливались, в рифмах ангелы смеялись, блеск метафор потрясал. Наш монах покорно ждал приговора. Хитрый старец проскрипел: «Не стой, красавец! Подойди, ведь ты ж поэт! Да не брезгуй! Вишь, чистюля! Передай вон ту канюлю и послушай мой совет. Твой талант парит-порхает высоко. Одно смущает: стих хорош, да пуст внутри, как скорлупка – посмотри! Не идет тепло от сердца. Ты работаешь как дверца: свет небесный сквозь тебя льет на лист, не задевая струн души, и неживая бьется рифма, и скорбя, утомляется читатель… Суй канюлю в нагреватель! Да не дрейфь, я выход дам. Мы твою научим душу говорить, не только слушать. Пусть она ко всем лучам, что с небес ее пронзают, понемногу добавляет от себя, и стих, журча новым пафосом тревожным, брызнет в уши и сердца! Ну, пойдешь ли до конца?» Отвечал неосторожно инок: «Да…» – «Тогда вперед! Стих в сосуд, канюлю в зубки. Красота пойдет по трубке, и душа твоя поймет смысл и магию глагола!» Старец клапан повернул, в колбе булькнул газ веселый, глупый юноша рыгнул – по канюле жар промчался. Казначей вперед подался, к сердцу зеркальце прижал и гнусаво зашептал: «Стих есть дух, монах есть ворон, мастер мудр – но и хитер он! Висмут, йод, слюда, свинец! Станешь стар, хоть был юнец. Сила серы с киноварью! Был поэт, а станешь тварью. Был ты псих, а станешь птах. Поделом тебе, монах!»
Бедный инок пошатнулся, нос горбатым клювом вздулся, ряса треснула в спине, крылья хлынули гудроном, таз просел – и в тишине вопреки земным законам прородился птичий крик! А волшебник в тот же миг посвежел, расцвел румянцем, чуб взлетел протуберанцем, очеса заполнил мрак – только вонь осталась гадкой. А уж в дверь садили пяткой: братья поняли, что враг казначеем притворялся. Но колдун не растерялся - на верстак, в окно, во двор… «Будь, не кашляй, Невемор!»
И пустился изверг смрадный в бег проворно-безоглядный прочь от стен монастыря, на латыни говоря с закипающим бураном, унося в портфеле странном стих монаха-бунтаря, запечатанный в реторту. Подчиняясь только черту, чародей чеканил ход. А вослед неслась погоня, грызли ветер злые кони, рясы реяли – и вот колдуна настигли братья. Рвет с него игумен платье, бьет в кадык… Свалил, связал, сдал монахам порезвиться – и ушел пешком молиться (конь его от вони пал). Братья с гадом пошалили, отряхнули, приумыли и отправили в дурдом. Пьяный фельдшер-костолом сульфазин волхву всандалил, двери лязгнули… С тех пор казначея не видали.
Обыскав подвал и двор, не нашли монахи брата. Проклиная супостата, порешили, что приел паренька подлец зловонный.
Ну а инок, став вороной, без оглядки полетел над осенним ржавым лесом. Ужас бился ртутным бесом, мысли путались… И дни закружились листопадом. Крыши, кошки, крошки, клады, клювы, клюшки, кровь, кремни, колбы, клекот, кипы книг, катастрофа крыльев битых – факты таяли, как жир. Все забыто, все забыто!
Но однажды в птичий мир паровозный крик ворвался: пел, дразнил, звенел, кривлялся, в сердце дырочку точил. Ворон вслушался. В ночи по степи буран клубился. Свист с востока долетал. Ворон крылья распластал, каркнул, пукнул, помолился, склюнул звездочку с небес и без цели, без расчета, хаотическим наметом побежал наперерез.

Озеро

Mon, 09 Jul 2007 19:11:24 GMT

А я сижу и ничего не знаю. А тем временем недалеко от Бостона, прямо под носом, есть озеро с необычайно красивым названием Чаргоггагогманчауггагоггчаубунагунгамаугг. В переводе с индейского это означает "я рыбачу на своем берегу, ты на своем, а в середине никто не рыбачит".

http://www.flickr.com/photos/breebailey/480368135/

А вот еще круче. Небольшая, казалось бы, гора в Новой Зеландии называется так:
TETAUMATAWHAKATANGIHANGAKOAUAOTAMATEAUREHAEATURIPUKAPIHIMAUNGAHORONUKUPOKAIWHENUAAKITANARAHU. Девяносто две буквы. Самое длинное географическое название, согласно книге рекордов Гиннеса. Переводится как "Вершина, где Таумата, человек с большими коленями, скалолаз и неугомонный пожиратель пространств, играл на флейте для своей возлюбленной".

http://en.wikipedia.org/wiki/Tetaumatawhakatangihangakoauaotamateaurehaeaturipukapihimaungahoronukupokaiwhenuaakitanarahu

Предложения, sig 2984

Mon, 18 Jun 2007 00:31:46 GMT

Так неслись они в тишине, по опоясывающей гору дороге: первый, долговязый и большеголовый, скользил на одной ноге, выставив другую пистолетиком, и кошачья улыбка рассекала упругий эфир, пугая альпийских куропаток; второй же, маленький и абсолютно всем довольный, парил c руками вразброс в полуметре над утрамбованными снегами, и зимнее солнце, прячась за зубами елей, посылало летящей парочке прощальные приветы, в рифму которым сверкали стерильные небеса, простирающиеся в том числе и на восток, где в далекой непутевой стране, занесенной до самых крыш, до желтых облаков, мерцали запойные окна кухонь, словно крапинки янтаря на салфетке, и в одной из крапинок ухмылялся схваченный перед компьютером немолодой, нетрезвый и тоже, в общем-то, непутевый персонаж, разглядывая на давно погасшем мониторе призраки фотографий, пока калейдоскоп его памяти скрежетал в непостижимо далекой точке мироздания, где обреталось отлетевшее от оболочки сознание, и безжалостные зеркала так и этак корежили резиновую мысль: "Двенадцать лет, господи...", а хрустальная плоскость, на которую проецировалась драма с зеркалами и янтарем, была в свою очередь лишь искоркой-статисткой, чепухой, секундышкой, мушиным крылышком, ледяным лепестком, попавшим в глаз первому долговязому, что скользил на одной ноге по склону, выкладывая дрейфующие анфилады снежных куполов (скорость была приличной), в обрамлении которых краевой фрагмент его рассудка, не вовлеченный в упоительный процесс скольжения, прокручивал задом наперед драгоценную запись, где еще не было второго летящего, а был лефортовский октябрь, налитый янтарем поющих кленов, и было острое счастье юности, плюющей на время, несмотря на объективный ужас затяжного прыжка из ночи в ночь, чтоб не сказать матом; плюющей в жемчужные глазки Червя, в зубастое всепожирающее устье – фотовспышками, сувенирами, мегабайтами старых писем, связками школьных тетрадей, архивами форумов, всем арсеналом памяти, предназначенным для сгущения янтаря; плюющей с героизмом, от которого захватывает дух у всех без исключения богов, а все без исключения художники сидят и точат, вечности заложники, тягучий мед слащавой красоты, сидят и хнычут, сукины коты, и пальцами в клавиатуру тычут, строча в жеже туманные посты, в которых нет ни слова простоты, но есть апломб: мол, с богом я на ты; однако всех могила обезличит, поэтому такие моменты, когда среди фотографий на пыльном диске обнаруживается чудная снежинка, гостья из прошлого, мумия с выдохшимся сюжетом и безупречной композицией, – такие моменты нельзя спускать на тормозах; напротив, надо садиться и немедленно топить найденную драгоценность в липком меду слов, который авось затвердеет в несъедобный янтарь, причем делать это любой ценой: растягивая резиновое предложение, выдумывая персонажам судьбы, поднимая их над землей вопреки физике и логике, срываясь на рифму – лишь бы отозвались камертоны родственных душ, лишь бы подавился Червяк, лишь бы вечно неслись они в тишине по опоясывающей гору дороге.

Предложения, sig 2844

Fri, 11 May 2007 19:34:20 GMT

Как встанет солнце над лесами, из черных палок выцарапываясь, как прилипнет к небу дутым пузырем, и станет в мире светло, будто не от него, а на снегу исчезнут или перекинутся в сор ночные письмена, да как начнут бодрые звуки перелетать с предмета на предмет – в какой-нибудь из чащ образуется Лосяра: единым ахом сложится, супостат, из переплетения веток и их теней, соткется над костром из дымовых вуалей, проступит с головокружительной скоростью лавинообразного процесса, словно на детской картинке-находилке, и уже не сможешь его исчезнуть, как ни щурься, уже не станет он осиновой чащей, набросанной робкими штрихами рассвета на серой мешковине февраля, уже ничто тебе не поможет, только кинется в уши кровь, когда встряхнет Лосяра замшелыми рогами да разожжет в глянцевых очах огоньки кромешной похоти, да запустит по миру рябь лютым инфрарыком, да сделает рывок в твою сторону, а ты икнешь и побежишь по наждачному насту натужно, как дырокол, навстречу надувному солнышку, то есть прочь от костра, далеко в ровное поле, где не будет Лосяре буреломного сырья для самосотворенья, а будет только стеклистый ветер, срывающий жар твоего сердца с алых мочек ушей; но как ни беги, как ни скрывайся, а Лосяре это скучнее детских догонялок, он ведь существо архаическое, обитатель идеального мира, меняющий воплощения, как бумажные носки: сегодня из палок сложился, а завтра вместе с дымом в душу проникнет, потрется о стенки альвеол и намертво впишет свои рога в трехмерный лабиринт твоих артерий, распялит тебя, как лошадиную шкуру, и будешь в ужасе скользить потными ногтями по безжалостному кафелю, наблюдая приближение багрового уда, корчась червяком у подножия унитаза и думая: господи, ну почему такая несправедливость, почему ни одна сволочь не уберегла, не объяснила пухлому малышу, что помимо заек, мозаик и безобидных замерзаек у ночного костра, помимо радости и смерти, бывает еще озорник Лосяра, заглядывает иногда на свет луны лихой Лосяра – побыковать, погонять по лесам некрепкого поэта с играющей в груди анашой, с душой навыпуск, с небольшой, но ухватистой силою; но сетовать поздно и некрасиво, шулеров испокон веку ловят и бьют, у них даже во взгляде с детства стоит бесшабашная боль будущих побоев, а кто поэт, если не шулер невольный в косном царстве незыблемой логики; кто он, если не воришка и наушник, таскающий секреты у всякого сора, не ведая стыда: у бегущих комет, у ночных поездов, у кленов, что как желтые свечи в осеннем дыму, у морщинок, у рокота книжных миров; и как на любого воришку, есть на поэта исправник Лосяра, рыщет в охотку веселый Лосяра, зачищая землю от звонких бездельников, из которых редко кому удается пережить первую плешь, но это их ничуть не пугает, ведь награда так сладка, а Лосяра – ну что Лосяра, не о нем же думать всякий раз, как встанет солнце над лесами, из черных палок выцарапываясь.

Узнал грустную вещь.

Fri, 27 Apr 2007 19:04:16 GMT

Оказывается, в АСТ при переиздании переводов нельзя вносить в текст поправки. Ну или по крайней мере очень трудно. Всё уже типа сверстано, менять никто ничего не собирается.
А я надеялся.
В "Распознавании образов" Гибсона, например, есть несколько ляпов, за которые стыдно, и несколько опечаток, за которые обидно. Или наоборот. При переиздании я их надеялся поправить. Но раз не судьба, выкладываю списочек самых горьких огрехов.

1. Куртка у главной героини – не кожаная! Хотя казалось бы. Она нейлоновая, ее прожгли сигаретой, у дырки края оплавились – это чистая правда. А что кожаная – это неправда. Кожаной ее сделал переводчик, по-видимому, от избытка усердия и недостатка гламурного чутья.

2. Беат Такеши. Имеется в виду, конечно же, Такеши Китано, он же Такеши "Бит" Китано, он же просто Бит Такеши. Бес его знает, почему переводчик нарек любимого актера Беатом. Хорошо хоть не Килобайтом. Не распознал образ. Виноват.

3. Загадочные японские названия Роппонджи и Шинджуки расшифровываются как Роппонги и Синдзюку. Тут переводчик просто поленился, сделал на слушок, ибо не царское это дело справочниками шуршать. От упреков добродушно отмахивается, за большой грех не держит. Токийские главы по-прежнему почитает самыми удачными в переводе.

Муши-муши. Многие считают, что японское алло следует транскрибировать как муси-муси. Тут темное дело, вот что я вам скажу. В эстонском муси-муси означает, кажется, поцелуйчик. У Кати Лель тоже свое мнение на этот счет. На слух все эти суши и муши ближе к "ша". Так что нефиг.

4. Названия фирм даны в русской транскрипции. Это не ляп, это так надо.

5. Масса стилистических мелочей, всего не перечислишь. Поверьте на слово, будь у переводчика шанс внести поправки, вторая редакция романа читалась бы гораздо глаже первой.

6. Отстойный финал. Ну что тут сказать? Это уже не переводчик запорол.

вернулся

Thu, 26 Apr 2007 18:03:28 GMT

Четыре дня, как я вернулся. И временную разницу уже превозмог, и почки остыли, а душа все ноет. Что контрасты сильно бьют по воображению – это давно известно. Что Нью-Йорк город контрастов – тоже не новость. Что подземка самое, наверное, контрастное место в Нью-Йорке – тут и говорить не о чем. Ну а самый поганый контраст в нью-йоркской подземке – это, разумеется, контраст между холеностью пассажиров и обилием крыс: бесстыжих, с хвостами на полметра. Резвятся твари на путях, в грудах мусора, форсируют ручейки зловонной слизи, совокупляются по-молодецки, с посвистом, – и самое неприятное в этом карнавале то, что привыкаешь к нему быстро и незаметно. Ну глядят в потолок холеные яппи, ну озоруют у них под ногами исчадья клоаки, ну и что? Никого же не кусают. Даже на платформу не выпрыгивают. Безобидный зоопарк. Не нравится – отвернись!
Однако стоит отъехать на пару недель за океан и глотнуть глазами свежего (относительно) порядка и ухоженности, скажем, московских туннелей, как сразу все становится на места, и понимаешь, что дело нечисто, ибо не может, ну никак не может в богоугодном городе быть столько крыс!
Конечно, в московском метро тоже крысы живут, я сам, помнится, рассказывал историю, которую, видимо, сперва сфантазировал, а потом поверил в нее безоговорочно, как в реальную. Дело было в начале девяностых на станции "Университет". Я дожидался последнего поезда; смотрю, в туннеле перебирается через рельсы... первая мысль была: собачка. Жирная такая такса. Зачем это, думаю, собачка по туннелям шастает? Пригляделся – ох, не собачка! Хвостище голый волочится, лапы жилистые, как у мужика на плакате "Помоги"...
Ну ладно, одно дело наш непутевый мегаполис, где все мерзости в тон, всё бесчеловечное гармонично, и только законченные подлецы, поэты да патриотичные пьяницы полагают себя живущими в раю, и совсем другое – официальный рай, столица мира, светоч западной цивилизации, пуп человеколюбия и комфорта, будни которого парадоксально населены серыми сволочами. Впечатление от контраста невыразимо тягостное. Сразу вспоминается "Адвокат дьявола", где малыш играет кровавыми кишками. Сразу боишься, что весь мир превратится в такого игоша, причем очень скоро, при нынешних темпах падения в глобализм. Сразу хочется... не знаю... что-то предпринимать, роптать, сыпать дустом, писать посты, пить горькую, отпускать космы, орать котом, потрясать костлявыми кулаками, брести из черноты на зрителя, как мужик с плаката "Помоги". Нет, я понимаю, есть процессы древние, грандиозные, отдельный человек по сравнению с ними пшик - не может ни остановить паровоз, ни ускорить; единственное, что ему остается, это позиционироваться, чтобы не было мучительно больно. Вот я и пытаюсь.
Но мне возражают голоса, шумят в голове голоса: контраст – это хорошо, это перепад, из которого рождается движение. Глядит девушка-яппи на крыс – и бодрее лезет по корпоративному утесу, цепляется ноготками, подальше от омерзительных хвостов; сидит в загородном доме банковский отставник, вспоминает визгливую возню на станциях своей молодости – и понимает, что не зря положил тридцать лет на кредитное рабство, и зовет сынишку, чтобы сделать отеческое наставление; видит смуглый эмигрант лихие пляски грызунов, сознает безысходность своего социального положения – и наливаются ланиты темным соком здоровой зависти, и крепче сжимает чумазая рука древко метлы, а другая рука теребит в кармане лотерейный билет. И гудят, вращаются колеса великой экономики, и летит черный паровоз американской мечты по смрадным туннелям своей истории, оставляя на шпалах розовое крошево раздавленных крыс, и в страхе шарахаются от него народы... Дай ответ! Не дает ответа, сволочь. Ну и не надо. Мое дело маленькое, еду на колбасе, ворчу в кулачок. Авось успею соскочить, когда наши пути разойдутся.

Sat, 31 Mar 2007 15:31:26 GMT

Завораживающая картинка.

http://antwrp.gsfc.nasa.gov/apod/image/0011/earthlights_dmsp_big.jpg

Tue, 20 Mar 2007 21:57:20 GMT

Чертовы рекламные ролики всё вонзаются, вонзаются в меня, как пули в Кинг-Конга, а я отмахиваюсь, рычу, показываю желтые зубы, потом устало сажусь на забранную скользким металлом крышу «Эмпайр Стэйт Билдинга» и, закрыв глаза, пытаюсь вспомнить, как на далеком острове перед закатом шелестит сквозной березняк. И тут появляется запоздалый кукурузник, гребаный трескун, и бац! – сажает мне здоровенную пулю прямо под лопатку. Больно, аж слезы закипают, а главное – обидно! И ведь реклама по сравнению с прочими – ерунда, унитаз какой-то. А все равно плечи опускаются и думаешь: идите вы к черту, вот раскину руки и упаду. И лазайте потом с фотоаппаратами, жалейте, цокайте языками. The beauty, мол, killed the beast. Да, именно так! Зверюгу убила красота. Вернее, ее отсутствие в циничном потоке наваждений, хлещущем из телевизоров и с рекламных щитов.
Там ведь в ролике начинается с чего? Стоит хороший, простой американский парень, любуется новым унитазом. Ах, лихо в унитазе вращается вода! Мальмстрем, торнадо! «Вошедшие в ковчег» Кобо Абэ парень вряд ли читал, по глазам видно, поэтому переполняющее его инфантильную душу восхищение прозрачно и светло, как хрусталь; ни тени экзистенциальных сомнений. Украдкой оглянувшись, он снимает шлепанцы. Роняет их в унитаз. Гремит вода, шлепанцы легко уходят в черную дыру. «О-о!» – говорит простой американский парень (анекдота про сибирских мужиков и японскую бензопилу он тоже, видимо, не слышал). Сорвав с крюка махровое полотенце, он препровождает его вслед за шлепанцами. «Пшшш!» – говорит унитаз. Даже не поперхнулся. Парень озадачен, шарит взглядом по дому. В хайло унитазу поочередно отправляются: утюг, торшер, женины сапоги, два мешка бобов, набор кухонных ножей, сморщенный младенец в огромном памперсе, велосипед, хоккейная клюшка и ящик собачьего корма. Все пролетает без задержки, только памперс создает секундную пробку. Атмосфера постепенно сгущается: кадр темнеет, на заднем плане ворчит гром. В круге света остается лишь унитаз – работает уже без перебоев, пожирая всё вокруг. Простой американский парень завороженно смотрит в ревущую воронку. Волосы его развеваются, рубаха пузырем – об опытах профессора Выбегалло он и подавно не слышал, иначе бы отбежал. Сосущий вихрь преображает его честные черты: уходит свежесть, тускнеет взгляд, лиловый дым профуканных лет втягивается в унитаз вслед за бытовым хламом. Та же участь уготована жене, прибежавшей на шум воды – попав в поток, она вмиг оборачивается мерзкой старухой. Обтянутый кожей скелет рушится на кафельный пол, где уже лежит, отвалив челюсть, мумифицированный труп бедного мужа.
Унитаз перестает сосать. Темнота рассеивается. Из сливного отверстия всплывает пузырь – звук похож на отрыжку. Снаружи сигналит грузовик. Два лемура в спецовках присоединяют к цистерне трубу и закачивают в опустевший дом новое содержимое: велосипед, сапоги, утюги, младенца в памперсе. Звенят голоса. Бзыкает оживший телевизор. На экране, во всю диагональ раскинув волосатые руки, падает, падает в паутину улиц печальный Кинг-Конг.

мир наполнен насекомыми-медведками

Wed, 21 Feb 2007 19:09:10 GMT

Зашел на блогз.яндекс и наткнулся на две штучки. Даже не знаю, какая из них смешнее.
Наверное, вот эта: http://red-fox-79.livejournal.com/84795.html Цитаты из сочинений.

* Передним концом тела червь ест землю. Если нажать на червя, то из ануса вылезет вся земля, которая была внутри него.
* Во-первых, нужно надеть антизаразный костюм. Далее придется пойти на жертвы
* есть опасная рыба-сом. Она всеми силами пытается засосать свою жертву, и ей это нередко удается
* Животные, рождающиеся зимой, могут лучше понять жизнь.
* У крота в передней части находится как ротовое отверстие, так и анальное.
* Во-первых, в проливах живут животные, которые плохо передвигаются, а им нужно.
* можно привязать к попугаю камеру на скотч или веревку
* глядя на попугаев, воробьи размножаются чаще
* у воробьев летом брачный период и им все равно, какого птица окраса, главное – приблизительно одного размера
* чтобы убрать вшей, пользуются шампунями, которые не помогают никогда
* простейшие-это организмы,которые видны только в микроскоп,поэтому их не существует в природе
* Вторая половинка нашего жевотного умерла
* мир наполнен насекомыми-медведками
* Земноводные и птицы не могут жить вместе. У них разные способы размножения.
* Волки образуют стаи для того чтобы как можно громче выть
* самца №1 заменим на самца №2, а самку польем хлоркой
* Из свиней получают не только мясо и сало, но также ценятся их ноги!
* Свиньи жрут много, уж поверьте моему опыту
* Вот мы в классе девочек не делим. Заполучил одну, и всё, она твоя. Хотя борьба за них идет

Wed, 14 Feb 2007 20:50:02 GMT

Погоды у нас настали, прямо скажем, апокалиптические. Со вчерашнего вечера фигачит такой поганый, крупный, пепельно-серый снег, какого читатель, верно, никогда не выдывал. Тепмература болтается около нуля, поэтому каша уже по колено. Лица у всех восторженно-растерянные, приятно посмотреть. Транспорт оцепенел. Небо проседает все ниже - и тоже похоже на кашу. Скоро эти две каши сомкнутся, и мы захлебнемся холодной слизью, хорошо если во сне. Пока же не захлебнулись - с праздничком!